Medication for the kids with no reason to live

Петра очень надеется, что однажды поймёт, как это работает. Как люди во всех этих дурацких фильмах не глядя бросают вещи в чемодан, захлопывают его и уходят. Пожитки третий день валяются в углу небольшой комнаты, собранные в старый потёртый рюкзак с кучей значков и нашивкой «Sum 41». Полдела вроде бы сделано, вот только уйти никак не получается. Паркер отчётливо понимает: если проваливать, то навсегда, и это осознание слишком тяжело даётся. Страшно подумать: ставшая уже родной комната опустеет и захлебнётся в темноте. Вижн порастёт мхом в своей библиотеке, потому что его никто не будет тормошить и доставать глупыми вопросами об устройстве мироздания. Наташа перестанет заезжать в особняк, потому что официального повода для этого не будет, а спонтанные дружеские чаепития для таких как она — непозволительная роскошь. Тони останется один ночами в своей мастерской, примагнитится к рабочему столу и будет делать вид, что Пятница — отличный собеседник. Представлять все это — словно терять что-то очень важное, словно мириться со смертью чего-то дорогого. Но оставаться нельзя. Петра ещё не совсем понимает, почему именно, но интуиция вряд ли её подводит. Пока Паркер играет в гляделки с поверхностью письменного стола, за которым сидит, за окном становится совсем темно. Плотная непроглядная мгла лупит по стеклу дождевыми каплями и изредка самовоспламеняется холодными металлическими вспышками разыгравшейся грозы. Грохот грома резонирует где-то в груди, заставляет тело вибрировать от мелкой дрожи. Петра думает, что она жутко устала. Устала быть собственным злейшим врагом, устала подавлять то, что перемалывая внутренности, лезет наружу. Устала говорить себе «нельзя». Темнота внутри Петры чувствует Старка задолго до того, как он влетает в её комнату, не предупредив даже окликом, и плотно закрывает за собой дверь. Петре не нужно оборачиваться, она видит его отражение в окне, видит, как он мешкает у кровати, прожигая взглядом её затылок и перебирая пальцами небольшой фрагмент красной материи. — Громче, — голос неуверенный и хрипловатый, но музыкальная система распознает его и послушно накручивает децибелы. Песня, до этого звучавшая лишь фоном, наполняет собой комнату, заглушает стук дождя, гром, мысли и здравый смысл. Старк стремительно, будто боясь передумать, подходит к Петре со спины и нахлобучивает ей на голову маску от паучьего костюма. Неловко, тянет волосы, но Петра молчит, ей любопытно, что случится дальше. А дальше все летит к чертям. Маска надевается не до конца, нижняя часть лица остаётся открытой. Старк кладёт ладонь Петре на горло и заставляет запрокинуть голову. — Только не рыпайся, — цедит сквозь зубы, будто самому себе. Поцелуй получается каким-то странным, перевёрнутым, как если бы Паркер висела на паутине вниз головой. Петра чувствует, будто нить, сцепляющая её с реальностью, рвётся, и она летит в пропасть. Губы Тони горчат и пахнут виски. Ладонь на шее Петры жжётся как раскалённый металл, а артерия под ней бьётся неистово, словно угодившая в паутину птица. Музыканты матерятся из колонок так, что вздрагивает, наверное, весь Манхеттен. Мир будто засасывает в сумасшедшую воронку, реальность теряет очертания, и Петра наконец-то решается. Решается, потому что понимает: ещё одну страшную тайну ей попросту не потянуть. Она отталкивает Тони Старка, стягивает маску и чуть ли не бегом направляется к своему рюкзаку.  — Видишь, ты не много теряешь, — хрипит Железный Человек и, судя по звуку, тяжело опускается на стул. Петра боится посмотреть на него, застывает у двери, не оборачиваясь, и, давясь словами, произносит: — Мстители слишком заняты тем, что спасают Вселенную, Мистер Старк. Вы правы, это не мой уровень, — она слышит, как Тони делает вдох, чтобы возразить, и не даёт ему этого сделать. — Кто-то должен помогать… обычным людям. Следить за порядком в городе. Она поворачивается, но все равно не может взглянуть ему в глаза. — С этим я справлюсь. Дверь за ней закрывается с мягким щелчком, а в спину ещё долго летят гневные выкрики любимых музыкантов. Петра знает, что Тони Старк снова не будет её останавливать. Он сделал то, что сделал, именно для того, чтобы она ушла. Курьер приносит костюм через два дня.

***

— Ты выглядишь замечательно! — Петра скептически косится на отражение тёти, стоящей в дверном проёме, и снова переводит взгляд на своё. Нежно-розовое платье, купленное для выпускного, естественно, в последний момент, на её вкус чересчур вызывающее. Иначе говоря — просто женственное. — Иногда думаю, что лучше бы мне было родиться парнем. Каким-нибудь Питером. Стольких бы проблем удалось избежать. Мэй подходит и обнимает за плечи, кладёт подбородок племяннице на плечо. — Знаешь, с парнем я бы вряд ли справилась, — Петра реагирует лишь натянутой ухмылкой. — Послушай, все эти школьные проблемы теперь позади, через пару месяцев ты начнёшь новую жизнь, и уж в колледже тебя никто не будет дразнить за твой ум. Петра чувствует приступ безграничной нежности к доброй наивной тётушке, упорно игнорирующей все нестандартные проблемы своей племянницы. В глазах Мэй Петра всегда была обычным нескладным подростком, чьей большей бедой являлась недоброжелательность одноклассников. «Ну, хоть для кого-то я нормальная», — думает Паркер и, крепко на прощание обняв родительницу, отправляется на выпускной, который для себя заранее окрестила невыносимой пыткой. Когда Петра возвращается домой за полночь и немного навеселе, тётя уже спит, а на столе в комнате Паркер красуется огромная корзина цветов, закрывающая собой половину окна. Даже больше той, что пришла на день рождения. Петра осторожно присаживается рядом и перебирает пальцами дурманяще-бархатные лепестки. Такая милая маленькая иллюзия, будто Тони Старк не забыл о ней, будто он приглядывает и, конечно же, в курсе всех самых важных дат. Убедить себя в этом на удивление легко. Пару лет назад «Дейли Бьюгл» называла девчонку-паука невыносимой выскочкой и чуть ли не нарушительницей порядка. Пару лет назад одноклассники называли сироту Петру Паркер чудачкой и ошибкой природы и старались держаться подальше. Пару лет назад Тони Старк пришёл и показал Петре, что она ни то, ни другое, ни третье. Показал ей, на что она способна и чего стоит. Петра грустно улыбается, встаёт и расстёгивает платье. Великолепно собранный букет наполняет комнату душным ароматом, который пожирает зависшие в воздухе наивные мечты. Самые важные даты просто отмечены в блокноте его секретарши, и это именно она с присущей выпускницам Йеля щепетильностью выбирала продуманный до мелочей букет. Это слишком очевидно, Тони бы выбрал подарок попрактичнее. Петра ложится в кровать с мыслью, что между нею сегодняшней и той, что ступит через два месяца на территорию кампуса университета, лежит огромная пропасть, которую она планирует заполнить путешествием по стране. С большой силой приходит большая ответственность, и Петре кажется, что это лето — её последний шанс закрыть на эту ответственность глаза. Нью-Йорк, огромный взбесившийся зверь, всегда нуждается в надсмотрщике, но Паркер знает, ей есть, кому сдать смену. Мир не вертится вокруг Паука, её отсутствия, возможно, даже не заметят. Петра засыпает, думая о том, что грёбаный Джона Джеймсон, вероятно, с радостью её мысленно похоронит.

***

«Всё в огне, всё в огне, всё в огне», — Петра повторяет эти слова про себя как мантру и крепче зажмуривает глаза. Стаскивает кеды и ставит ступни на раскалённую землю. Всё в огне. Полыхающая пропасть — вот она, всего в нескольких шагах, дышит жаром в лицо, может быть, даже оставляет на нем копоть. Испугавшись, Паркер резко подтягивает ноги к груди, обхватывает руками. Жара невообразимая, скамейка нагрелась до катастрофической отметки. Петра пытается открыть глаза, но заходящее солнце светит так ярко, что сразу этого сделать не получается. Закат с запада заливает бахрому Большого Каньона шафрановой краской, песчаный остов облачается в пламенеющую броню, словно расплавленная медь стекает по окаменевшим костям уснувшего миллионы лет назад дракона. Аризонское лето беспощадно как огромное огнедышащее чудовище, на выжженной солнцем старой смотровой площадке нет почти ничего, отбрасывающего тень, но Петра всё равно приходит сюда и упрямо дожидается заката. Прямо как раньше, на Эмпайр Стейт Билдинг, только вместо адских цитаделей Нью-Йорка — червоточина Колорадо. Самые опасные в мире вещи одновременно и самые прекрасные, завораживают и пугают. Чувства разъедают изнутри. Всё, что Петра подавляла в себе последние два года, эта вязкая темнота, растревоженная грандиозностью расстилающегося перед глазами вида, просыпается и пытается прогрызть себе выход наружу. Паркер подбирается, съёживается и снова чувствует себя бесконечно одиноким подростком, ограждённым от всего мира своим горем и невыносимо тяжёлой тайной. В голове всплывают строчки из песни, которую она слушала в момент встречи с Железным Человеком, и почему-то его появление кажется чем-то самим собой разумеющимся. Тони Старк подходит со спины, присаживается на противоположный край скамейки, кладёт рядом свой дорогущий, но изрядно помятый пиджак и долго молча смотрит на Гранд Каньон, засыпающий в обволакивающих его тенях. Петра не знает что сказать, слова застревают поперёк горла. Выспрашивать, как Железный Человек оказался на другом конце страны, на крошечной полузаброшенной смотровой площадке в то же время, что и она — невероятно глупо, всё слишком очевидно. И, надо признать, приятно. Петра улыбается себе в колени и снова закрывает глаза. Кажется, даже успевает задремать. Жара теперь не кажется такой всеядной, солнце ласково облизывает лицо, обрыв в нескольких футах от скамьи уже не такой пугающий. Единственный на площадке фонарь оглушительно трещит. Мигает и озаряет несколько метров вокруг себя болезненным зеленоватым светом. Петра вздрагивает, встряхивает головой, чтобы отогнать сон, и неуверенно косится на другой край скамьи: вдруг приснился? Не приснился. Тони Старк сидит на прежнем месте, задумчиво глядя на угасающий горизонт и крутя в пальцах свой навороченный мобильник. — Если ты здесь, кто тогда спасает мир? — лениво тянет Паркер, нагибаясь и натягивая кеды. — Я отпуск взял. Знаешь ли, не молодею. Петра замирает и смотрит очень внимательно. Тони не шутит — вид у него жутко уставший. Под глазами залегли тени, морщинки на лбу и у глаз стали чётче, вечно насмешливый взгляд безразлично блуждает по раскинувшемуся внизу плато, хотя в сгустившейся темноте рассмотреть что-то уже почти невозможно. — Где остановился? Тони вдруг растерянно приподнимает брови и поворачивается к девушке всем корпусом. — Слушай, как-то об этом и не подумал, хотел скорее тебя найти. Петра хмыкает и встаёт со скамьи: — Тоже мне необходимость. Когда они подходят к арендованному ею видавшему виды форду, Паркер ожидает едких замечаний, подколов и капризов, но Старк молча ныряет в машину, будто ездить на подобных развалюхах для него — обычное дело. Всю дорогу он говорит о каких-то пустяках, больше спрашивает и неотрывно смотрит в окно, но заговорить зубы Петре — задача непростая, тревога впитывается в кожу вместе с дорожной пылью и запахом дорогого парфюма. Петра не задерживается на одном месте больше недели, поэтому её крошечный номер на первом этаже обшарпанного здания, больше похожего на барак, напоминает чей-то дом после налёта грабителей: вещи валяются на каждой пригодной для этого поверхности. Впуская Тони внутрь, девушка чувствует себя крайне неловко, но реакция мужчины её слегка успокаивает и обескураживает одновременно — то же равнодушие, что и с машиной. Старк просто молча перемещает груду футболок на стул и садится в освобождённое кресло. Он по-прежнему не говорит ничего путного, лишь мимолётные замечания по поводу духоты и голода, и Петра оставляет его ненадолго, чтобы заглянуть в расположенную в соседнем здании закусочную. Кровать в номере одна, и после короткого ужина и похода в душ Старк ложится на полу, постелив себе заставляющий Петру краснеть спальный мешок в виде Джейка из «Время приключений». Ночью не становится прохладнее. Воздух не движется, стоит утрамбовавшейся плотной массой, почти осязаем. Кондиционер под потолком хрипит на последнем издыхании и ничуть не спасает ситуацию. Петра лежит на животе, раскинув руки и ноги в стороны, и сверлит взглядом уродливые синие занавески, безнадёжно просвечивающие, открывающие взгляду небольшую стоянку и кусок неоновой вывески при въезде на неё. — Тони? — Паркер, уверенная, что он не спит, ёрзает, двигаясь ближе к краю кровати. — Скажешь, наконец, почему ты здесь? Снизу слышится тяжёлый вздох, а потом Старк появляется в поле зрения. Складывает руки на кровати и опускает на них голову, в глаза не смотрит — куда-то на колени. — Думаю, потому что тебе ничего от меня не нужно, — Паркер щурит глаза, но молчит. — Они все чего-то требуют от меня, вроде: повзрослей, веди себя сдержаннее, взвешивай решения, жертвуй чем-то. Каждый хочет меня изменить, понимаешь? А ты нет. Петра прекрасно помнит, как Железный Человек ненавидит, когда его жалеют, но почему-то ей кажется, что именно это ему сейчас нужно. Они так далеко ото всех, в самом сердце изъеденного пустынями штата, в богом забытом мотеле для бродяг, в крохотной темной комнате — никто никогда не узнает. Она поднимает руку и запускает пальцы Тони в волосы, а он перехватывает её запястье и прижимается к ладони щекой, закрывает глаза. Это такой момент, Петре вдруг хочется разрыдаться, она прячет лицо в подушку и чувствует, как кровать прогибается под весом Тони, как его губы прижимаются к шее, запуская в крови необратимую реакцию. «Не переживай так сильно, — говорила тётя, когда Петра вернулась домой с видом побитой собаки, — они справятся и без тебя. И без тебя всех спасут». Петра знает не понаслышке, будь ты хоть трижды супергероем, первый на очереди, кого надо спасать — это ты сам. Очень сложно сохранить в себе человека, когда все вокруг видят нечто большее. Петре жарко и влажно, Тони почему-то неожиданно тяжёлый и горячий как печка, прижимается всем телом, с силой стискивает запястья и бедра, будто падает, соскальзывает в пропасть, и она — единственное, за что можно ухватиться. Петре жутко неловко, когда Тони разводит ей колени и удобней устраивается между ног, когда запускает руку под резинку её пижамных шорт — всё как будто бы становится немного слишком. Тело, как болевая точка, реагирует на каждое движение, отвечает на каждый вдох и выдох. Вдыхает Петра, выдыхает Тони. Что-то, скорее всего паучье чутье, подсказывает Паркер, что происходящее с вероятностью в бесконечность процентов окажется ошибкой, но она ни за что не остановится. Два бесконечных года она мечтала, что однажды выйдет из школы и снова увидит у ворот его шикарную тачку и не менее шикарную персону. Что вся эта игра в «так правильно» окажется ненужной, и Тони избавит её от необходимости просчитывать каждый шаг и думать об общем благе. Маленькая душная комната плывёт перед глазами и исчезает, источники света смазываются в размытые пятна, воздух обжигает лёгкие. Петру будто выбрасывает в открытый космос, и ей хочется остаться там навсегда. Навечно замереть, вцепившись в крепкие плечи, уткнувшись лицом под подбородок, при каждом тяжело дающемся вдохе чувствовать, как реактор касается обнажённой груди. Под крепко сжатыми веками распускаются неоновые цветы, пространство и время перестают существовать. Старый мир расщепляется на атомы и заново срастается, образуя реальность, в которой Паркер чувствует себя нормальной девчонкой, разве что влюблённой до одурения. Обхватывая голову Тони руками, притягивая к себе, подаваясь бёдрами навстречу, она понимает, что темнота внутри неё победила. Сложно быть героем для людей, когда ты хочешь быть человеком для себя.