Medication for the kids with no reason to live

Алабама меняет всё. В Алабаме у Петры сдают нервы. Она не имеет в виду ничего плохого, когда говорит Тони о том, что по приезде в Майами хочет сесть в самолет и улететь домой. В конце концов, последние дни каникул понадобятся ей, чтобы подготовиться к колледжу. В конце концов, она наконец-то избавит Старка от своего присутствия. Она безумно благодарна ему за то, что помог пройти через это. За то, что превратил эту поездку в самое лучшее время в ее жизни. Она никогда не забудет его доброты и обязательно вернет все потраченные на нее деньги. Она говорит все это отвернувшись, глядя в окно и теребя рваную бахрому на своих джинсовых шортах. Старк обрывает резко: — Ты мне ничего не должна, — и продолжает молча вести машину. Петра чувствует себя прибитой к земле. Ей не больно, не хочется плакать, темнота все еще мирно дремлет, переплетаясь с ребрами, но грусть и какое-то странное ощущение тяжести немного выбивают из колеи. Петра думает, что это чувство можно назвать «двадцать шестое декабря». Так чувствуют себя дети в день после Рождества — все подарки уже получены, распакованы и восторг поутих. Конечно, впереди еще неделя праздников, но кульминация уже пережита. Тони Старк по-прежнему рядом, все так же заставляет ее есть и пить по часам, все так же спрашивает не нужна ли ей остановка и позволяет выбрать отель, но ощущения уже совсем другие. Ускользающее сквозь пальцы счастье. Петре больше чем когда-либо хочется обнять Железного Человека, но точка поставлена, они уже будто бы попрощались. — Ты куда? — Петра приподнимается на локтях, пытаясь проморгаться после сморившего неожиданно сна. Тони замирает у двери, обреченно опускает голову — явно не хотел, чтобы его застукали. Хотел сбежать по-тихому. От нее. — В паре кварталов отсюда видел забегаловку, захотелось выпить, — он поворачивается, но не смотрит на Петру, делает вид, словно что-то забыл. — Можно с тобой? — она понимает, что навязывается, на раз уж это последние дни, необходимо все время быть рядом. Тони явно желает сказать что-то, но потом передумывает, лишь забавно кривится и пожимает плечами, мол, почему бы и нет. Петре хочется врезать ему за это притворство, но она делает вид, что ничего не заметила. Забегаловка — это слабо сказано, бар, кажется, еще пару месяцев назад был чьим-то вместительным гаражом. Здесь темно, душно, неопрятно и витают странные сладковатые ароматы. Тони усаживает Петру за столик в самом дальнем углу, пряча от любопытных глаз местных завсегдатаев, а сам разворачивается к барной стойке, но на его пути тут же возникает грузная официантка в алом перепачканном фартуке. — Вот это сервис! — восклицает мужчина, отшатываясь и усаживаясь на стул. Официантку, судя по бейджу на внушительной груди, зовут Бетти, и она скрупулёзно записывает заказ Старка в свой крошечный блокнотик. Потом поднимает глаза на Петру: — А что будет ваша дочь? — Тони от этих слов морщится, будто перед ним вывалили ведро червей. — Колу, молочный коктейль или что у вас там есть для детишек… — Спасибо, я бы выпила пива! — Петра смотрит Бетти прямо в глаза и старается выглядеть как можно более уверенно. Официантка окидывает ее оценивающим взглядом, пожимает плечами и отчаливает от их столика. Петра ждет, но ничего не происходит: ни криков, ни упреков, ни шуток, она даже не чувствует, смотрит ли он на нее. Нет, скорее всего, он осматривает это убогое место, где у молодых людей даже не требуют документы, прежде чем продать алкоголь. Да и с чего ему, собственно, теперь беспокоиться о том, что она пьет. Петра снова чувствует опустошение: из-за нее Тони Старку приходится ютиться в крошечных комнатах, пропахших дешевыми сигаретами, и отдыхать в замызганных барах, ведь в приличном месте с такой как она не появишься. Здравствуйте, я Петра Паркер, и я абсолютно ни на что не гожусь. Тони Старк — сам Тони Старк — сбежал ото всех, чтобы побыть со мной и, вот, посмотрите где мы теперь. Пьем что-то не очень похожее на качественный алкоголь и даже не разговариваем. Правда, после второго бокала Петре становится немного легче. Становится как бы плевать на то, что там себе думает Тони Старк. Это ведь ее каникулы, это она решила оторваться напоследок, а его, в общем-то, даже не приглашали. У дальней стены бара расположена крошечная невысокая сцена. Она пуста, но над ней зажигается пара корчащихся в предсмертных муках стробоскопов, фоновая музыка сменяется танцевальными хитами. Очевидно, город, в котором они остановились, настолько глух, что бар по совместительству является еще и клубом. Петра не уверена, что с ее метаболизмом вообще возможно напиться до готовности потанцевать, но желание уже присутствует, поэтому она жестом обращается к Бетти, кружащей у барной стойки, требуя добавки. Старк прожигает принесенный бокал убийственным взглядом, но по-прежнему ничего не говорит, потягивая свой неразбавленный виски. Петре хочется протянуть руку и смять ему лицо, но она лишь абсолютно по-дурацки улыбается: — Да хватит хмуриться, что тебе туда подмешали? — Очевидно, — мужчина откидывается на спинку стула и отворачивается, — всю прелесть провинциальной жизни. Петра затыкается и продолжает пить. Как там говорили одноклассники на выпускном? Главное, убедить себя в том, что тебя развозит. Главное, убедить себя в том, что ситуация не настолько плоха, как кажется. Главное, не подавать вида, что внутри тебя все покрывается льдом от понимания безвыходности и собственной никчемности. Идиотка, да что ты вообще могла ему дать? Петра стоит посреди полупустого импровизированного танцпола и смотрит на свои руки: картинка теряет четкость, вибрирует — такое бывает, когда кто-то сильно бьет тебя по лицу. Вряд ли вяло танцующим вокруг людям когда-нибудь приходило в голову такое сравнение. Петра улыбается своим мыслям и своим раздваивающимся ладоням. Колонки где-то под потолком трещат и запускают новую песню — Sia или Rihanna, Петра точно не знает, но мелодия знакомая и ей даже нравится. В голове всплывают смутные кадры из ролика на YouTube: девушка в чудном парике и ее странный танец. Почему-то, попробовать его повторить кажется Петре не такой уж плохой идеей, благо, наполненность танцпола это вполне позволяет. После минуты, вертящейся калейдоскопом под плотно сжатыми веками, Паркер открывает глаза и сразу напарывается на взгляд Тони Старка. Словно картечью прошивает навылет. Он сидит к ней лицом, откинувшись на стуле, и смотрит нахмурившись, почти исподлобья. Так смотрят на злейшего врага, на цель для уничтожения, на того, кто отнял все, что было. Петра чувствует, что все еще улыбается, и это уже больше похоже на судорогу, но отступать нельзя. Продолжай танцевать, тебе не больно. Она снова закрывает глаза, слегка откидывает голову назад и начинает плавно покачиваться в такт музыке. Она не хочет думать об этом, всячески пытается прогнать эту мысль, но процесс уже запущен. Тони Старк на своих пафосных дорогущих вечеринках привык смотреть на других девушек. Петра представляет, как она выглядит со стороны, и ей хочется приложиться лицом об пол. Бывшие когда-то белыми, но посеревшие от пыльных дорог высокие конверсы, цветастое платье, не прикрывающее острые коленки, и нелепая сиреневая толстовка, которая велика на пару размеров и все время сползает с плеча. Обычно Паркер носит практичное каре, но за время поездки волосы отросли и вьются в разные стороны. На лице — ни грамма косметики. Жалкое зрелище. Жалкая несуразная маленькая Петра. Хочется сдохнуть. Этот парень, высокий в клетчатой рубашке и ковбойских сапогах, он подходит со спины, Петра, занятая своими мыслями, даже не успевает среагировать. Широкие ладони ложатся ей на живот и хмельной полушепот на самое ухо интересуется: — Как тебя такую сюда занесло? Паркер хмыкает и не поворачиваясь мурлычет в никуда: — Какую такую? Незнакомец медлит с ответом, а потом Петру рывком выбрасывает в реальность: тепло чужого тела исчезает и в поле зрения появляется бледное как полотно лицо Старка с абсолютно черными озверевшими глазами. Он, не говоря ни слова, впечатывает кулак пареньку в челюсть, и пока тот пытается сообразить, что произошло, хватает Петру под локоть и стремительно тащит к выходу. — Приятного вечера, — не останавливаясь бросает на стойку перед Бетти смятую стодолларовую купюру, — классное у вас местечко. На улице чуть ли не так же душно, как внутри, но свет уличных фонарей слепит глаза и немного отрезвляет. — Какого черта? — шипит Паркер, по-прежнему ведомая под локоть в сторону стоянки. — Ты зачем это сделал? Она не уверена, что именно ее интересует. Зачем он врезал парню, который хотел с ней познакомиться? Зачем позволил ей напиться до состояния, когда хочется сделать ему так же больно, как он делает ей? Или зачем притащил свою задницу на другой конец страны, внушив, что она хоть что-то для него значит? Собственные мысли жалят как осы, в голове бушует ураган, и Петра с силой выдергивает руку из пальцев мужчины, останавливаясь. Они стоят в тени на задворках бара, и Тони Старк не смотрит на нее: отвернувшись в сторону, гневно кусает губы, пряча сжатые кулаки в карманах брюк. — Зачем?! — надрывный крик действует на него как пощечина. Петра жалеет о том, что спросила. В его черных глазах столько неприкрытого отвращения, что она чувствует себя мерзким слизняком, никчемным одноклеточным организмом. — Зачем? — издевательский тон пробирает до костей. — Я позволил тебе пойти со мной, чтобы ты могла отдохнуть, а не для того, чтобы ты вела себя как… вертихвостка! Или ты забыла… — Ой, ну простите! — Петра выгибается в атакующую позу. — Простите, великолепный мистер Старк, что не отвечаю вашим завышенным ожиданиям! Простите, что я не величавая длинноногая блондинка с очаровательным британским акцентом, которая садится лишь на краешек стула и ест, как птичка! Тони смотрит на нее, как на сумасшедшую: — Паркер, ты… — Прости, пожалуйста, что я не умею читать твои мысли и не знаю, что сказать, когда ты выглядишь злым или разбитым, — дыхания уже не хватает, слова прерываются всхлипами. — Прости, что я — это всего лишь я, тебе следовало получше пораскинуть мозгами, прежде чем срываться и нестись сюда… Петра понимает, что пятилась все это время, лишь когда утыкается спиной в стену бара. Все силы разом покидают ее, но руки Старка не дают упасть. Он в мгновение ока оказывается рядом, слишком близко, а потом подхватывает за бедра и отрывает от земли. Петре хочется отстраниться, оттолкнуть, но тело словно живет собственной жизнью. Ноги скрещиваются на его пояснице, а руки ухватываются за плечи так, что, наверное, останутся синяки, Петра просто не в состоянии себя контролировать. Злость на Старка, на себя, на весь гребанный мир жжется в груди разбухающим ядовитым комом. Почему все самое плохое всегда происходит именно с ней? Тони играет ее чувствами, как кот с подбитой птицей, почему она не может просто врезать ему и послать куда подальше? Все доводы и обвинения летят к черту, когда губы Старка находят её собственные, когда его язык без прелюдий проскальзывает ей в рот, и крепкое тело с силой вжимает её в облезлую стену. Отслаивающаяся краска царапает оголившееся плечо, кожа горит, будто Петру с ног до головы облили кислотой. Воздух накаляется до катастрофической отметки, Паркер, пытаясь сделать вдох, откидывает голову и ударяется затылком, но не чувствует боли, лишь тягучую тяжесть от прикосновения холодной металлической пряжки ремня ко внутренней стороне своего бедра. Тони дышит так же тяжело, а еще бесстыдно вылизывает ее шею, и терпеть становится просто невозможно. Петра протискивает руки между их телами, неслушающимися пальцами расправляется с застежкой брюк и слышит утробное рычание у самого уха. Она никогда не думала, что ее сердце может биться так сильно, словно в трех местах одновременно, удивительно, как Старк еще держится на ногах. Время растягивается, словно патока, Петра не в состоянии пошевелиться, просто стонет тихо в приоткрытые губы Тони, ухватившись за его шею и замерев. Грубые рваные толчки раскачивают ее вселенную, пальцы немеют, и жгущийся комок в груди зудит, грозясь взорваться, но Петра молится про себя, чтобы этого не происходило. Пускай это никогда не заканчивается, почему нельзя просто прирасти к нему навсегда? Когда Тони аккуратно опускает ее на землю и отстраняется, на его лице читается неподдельный ужас. Он пытается отдышаться и прячет взгляд, неловко застегивая брюки, долго возится с ремнем. — Прости меня, — шепчет еле слышно, — господи, прости, прости, я такой кретин! Петра смотрит на него и ей хочется смеяться — таким беззащитным он сейчас выглядит. Она никак не может перестать улыбаться, оправляя влажный подол своего дурацкого цветастого платья. — Может, у нас тут и сигареты есть? Тони долго внимательно всматривается в ее лицо, а потом наклоняется, опалив дыханием кожу на ключице, и открывает бардачок, в котором поблескивает золотым пачка Мальборо. Петра, воспользовавшись моментом тянется к лицу Старка, но он успевает выпрямиться и уткнуться взглядом в свое окно. Их машина — единственная на стоянке, вокруг так тихо, будто наступил конец света, даже музыка из бара неслышна. Петра неловко достает сигарету и зажигалку из тесной пачки и, прикурив, слегка опускает окно. — Не знал, что ты куришь, — отстраненно бросает Старк, покусывая большой палец правой руки и по-прежнему смотря в сторону. — То же самое могу сказать о тебе, — Паркер лишь гадает, когда в бардачке успели появиться сигареты. — Я нечасто, просто иногда помогает думать. Петра лишь пожимает плечами в знак согласия, встретившись с ним глазами в зеркале заднего вида. — И что ты думаешь… об этом? Он боится посмотреть на нее напрямую, и это очень забавляет Петру, она закусывает губу, чтобы не улыбаться. На раздумья уходит всего несколько мгновений, ответ слишком давно лежит на поверхности: — Я думаю, что это то, чего я хочу. Тони делает прерывистый вдох, и все выглядит так, будто он услышал ответ, которого боялся больше всего. Петра чувствует, как он напряжен, как что-то разрывает его изнутри, но никак не может выбраться наружу. Она выбрасывает сигарету, закрывает окно, и, сев вполоборота, кладет руку Тони на колено. Он долго смотрит на ее маленькую ладонь, белеющую в свете тусклого фонаря, а потом крепко зажмуривается, и его голос звучит надломлено: — Я все время вспоминаю, какой ты была, когда мы впервые встретились, там, на высоте. Маленькая нескладная девчонка в дурацком мешковатом костюме. Ребенок. И потом, когда ты впервые сидела в моем офисе, ты бы видела свое лицо: бледная как мел и глазища по пять центов. Испуганный ребенок. Помнишь, ты твердила про домашку и просила ничего не говорить тете. Я чувствовал себя таким козлом! — Только тогда? — хмыкает Петра, но тут же умолкает, поймав его отчаянный взгляд. — Но ты была нужна нам. Правда, нужна. И потом, после, я утешал себя мыслью, что ты необходима Мстителям, команде. Но все это было чушью, это я нуждался в тебе. Я держал тебя рядом не потому, что это было правильно для тебя или для спасения человечества, а потому, что так было проще мне. И только когда ты попыталась меня поцеловать, я понял, что наделал. Петра снова чувствует отвращение к себе, липкий стыд: из его уст это звучит, как самая ужасная в мире ошибка. Она отпускает его колено и отодвигается. — Каждый раз, когда я вспоминаю этот поцелуй, каждый раз, когда я думаю о тебе, как о… женщине, у меня перед глазами встает перепуганное лицо ребенка, которого застукали за прослушиванием музыки на высоте четырехсот метров, и это все так неправильно! Я думал, что если ты переедешь, мне станет лучше, что если не будешь виться вокруг, меня отпустит, но ничего не изменилось. Понимаешь, разница в возрасте… да это просто смешно! — Тони и правда нервно смеется. — Тот парень, Стэйси, подходил тебе куда лучше… Петре совсем не весело, от мысли о Гэвине, в чью симпатию к ее жалкой натуре ей до сих пор верится с трудом, начинает саднить горло, рана слишком свежая. — Гэвин уехал учиться в Англию… — бормочет Паркер, опустив голову и перебирая пальцами подол платья. — Я знаю, — Старк устало трет лицо ладонями и тяжело выдыхает. — Я все знаю. — Но я не понимаю, — Петра пытается перевести разговор в прежнее русло, — не понимаю, если ты всегда хотел этого, то почему так злился на меня в последнее время, почему хотел скорее избавиться… — Избавиться?! — Старк действительно выглядит удивленным. — Ты что там себе напридумывала? Я не хочу от тебя избавляться, но ты права, я очень злился. На себя. Просто не могу взять в голову, почему я, взрослый мужик, не в состоянии отделаться от этого наваждения, понимаешь? Я бросил вызов самому себе и провалился с треском! — Ну все, хватит, — перебивает Паркер, вытаскивая ключи из замка зажигания, — хватит уже бороться с самим собой, в мире и так полно парней, которым надо надрать задницы. Она вылезает из машины и, обойдя ее, открывает дверцу у водительского сиденья. Тони не шевелится, держа руки на руле и отстранённо глядя перед собой. — Пойдеееем, — Паркер обхватывает его за плечо и тянет на себя. — Мы слишком много выпили, тут всего пара кварталов. Алабама и Флорида смазываются в сплошное неразборчивое пятно. Кабриолет на полной скорости несется навстречу коралловому полотну заката, ветер, играющий волосами, приятно теплый и солоновато-влажный, набегает с океана и оставляет на коже неповторимый запах. Петра поднимает руку вверх и щурится — конечно, от удовольствия, ведь от солнца защищают фирменные очки за несколько сотен баксов, которые она отняла у Тони. Отняла — значит, смущенно потупилась, когда он усадил их ей на нос. — Мне нужна помощь, — однажды говорит Старк, наблюдая, как пылающая сфера медленно погружается в воды Атлантического океана, — мне нужно снова стать собой. Я парализован. Петра крепко задумывается об этих словах. Она не уверена в том, что должна сделать, чтобы помочь ему, но определенно готова на все. Одно понятно точно — Старку нельзя оставаться наедине со своими мыслями, поэтому она либо трещит без умолку, либо лезет обниматься, и, как ни странно, это работает. То, как он смеется над дурацкими историями о незадачливых преступниках, которых Петре приходилось отлавливать на улицах Нью-Йорка, то, как с явным интересом расспрашивает о ее планах и проектах, то, как нежно ведет пальцами по ее плечу, едва касаясь кожи, а потом, не сдержавшись, опускает руки на бедра — все это позволяет Паркер думать, что ей удается его отвлечь. Обманный маневр — низкий прием, но действенный. — Я видел столько… — Тони давится словом и раздумывает пару мгновений. Они лежат на огромной кровати в выбранной Старком приличной гостинице с видом на океан. Петра протягивает руку и успокаивающе гладит мужчину по плечу. Его кожа все еще влажная от того, что происходило между ними десять минут назад, и Паркер от мысли об этом снова бросает в жар. Она с трудом подавляет в себе желание запустить пальцы под легкое одеяло, прикрывающее его бедра. Если Тони говорит — надо слушать. — И до сих пор вижу, стоит мне закрыть глаза: бесконечный космос, инопланетные громадины, бомбы. Вижу, как Роуди камнем летит вниз, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить это. Вижу, как… — он снова делает паузу для раздумий, — она падает в огонь. Как она уходит. Петре хочется закричать, как она обычно делает, пытаясь что-то ему доказать, но случай, пожалуй, неподходящий. Поэтому она просто придвигается ближе и покрывает каждый миллиметр лица, шеи и груди поцелуями. Обхватывает голову, запуская пальцы в темные, отросшие за время поездки волосы, и представляет, как неспокойные черные вереницы мыслей, покидают его, просачиваясь ей под кожу. Шепчет что-то вроде: «я никуда не уйду», «никуда не денусь», «я с тобой» — обычные глупости, но лицо Тони светлеет, он будто выныривает из давящий глубины, а Петра — его кислород. В груди становится тепло при мысли об этом. Темнота, кажется, давно ее покинула. — Это ты зря, — Тони цокает языком, но видно, что он не очень-то расстроен. — Тебе бы понравилось в МИТе*. — Не сомневаюсь, — улыбается Петра, — но я пока правда не готова к учебе в другом штате. — Ой, да что там, час на самолете… — он ловит на себе укоризненный взгляд и пожимает плечами. — Самолет я бы организовал. Петра лишь закатывает глаза и отворачивается к окну, за которым сменяют одна другую узкие оживленные улицы Майами. Бесконечные пляжи, летние кафешки, пестрящие ядовито-яркими навесами, и толпы разношерстных, но обязательно полуголых людей. За время поездки Петра поняла, что ей не очень-то нравится на юге, но она все же рада городу, чье население составляет больше пары тысяч человек. — Выделим тебе тоже комнату под мастерскую, будешь по выходным разрабатывать эти свои паучьи штучки, — Тони болтает без умолку, но Паркер не особо вникает в суть, просто радуется про себя его воодушевленному настроению. Они выезжают из города, и до виллы Старка остается всего пара миль. До отлета домой остается всего несколько дней, но Петра не чувствует прежней опустошенности, вспоминая об этом. Они уже договорились о ее переезде в особняк, дело за малым — поставить в известность тетю Мэй. Петра нервно сглатывает, Тони смеется: — Нет, ну прям вот все рассказывать определенно не будем. Петра совершенно точно счастлива, и ей просто не верится, что их история может так хорошо закончиться. Как оказывается, не зря. Паучье чутье срабатывает, когда они ждут в машине, пока Пятница открывает белоснежные витиеватые ворота — вход на территорию виллы. На подъезде к дому Тони вдруг умолкает и напрягается как натянутая струна. Она стоит на крыльце, сложив руки за спиной: гладкие длинные волосы клубничного оттенка, элегантное бирюзовое платье с изящным ремешком, обхватывающим точеную талию, и яркая искренняя улыбка на тонком аристократичном лице. Она наклоняется и приветственно машет им в окно, когда они, огибая фонтан перед домом, проезжают мимо. Тони не смотрит, уткнувшись пустым взглядом прямо перед собой. — Тони? — тихонько зовет Петра, когда машина останавливается в нескольких метрах от дома. Старк еще пару мгновений сидит неподвижно, а потом вздрагивает, очнувшись, и выдавливает из себя улыбку больше похожую на спазм: — Кид, на выход! Гравий на подъездной дорожке весело хрустит под ногами, но Петре кажется, что это ее кости хрустят, ломаясь под кожей, а подъем на крыльцо чувствуется восхождением на Голгофу. — Извини, я думала, вы уже дома, — ее тонкий мягкий голос звучит как у принцесс из мультфильмов Дисней. — Пятница впустила меня. Принцесса складывает ладони в замок у груди и с любопытством заглядывает за спину Старка. — Тони? Не представишь нас? — Да, точно, — Тони неловко отходит в сторону, — Это Петра Паркер. Петра, это… знакомься, это мисс Поттс. — Просто Вирджиния, — Паркер пожимает хрупкую изящную ладонь с идеальным маникюром и чувствует, как глубоко внутри просыпается темнота.