Да свершится чья-нибудь воля...

Вопреки ожиданиям, несмотря на полную и окончательную победу, Алва не торопился возвращаться в Олларию. Диковатый повелитель Сагранны Бакра Первый, уговорил своего нового друга и соратника Рокэ Алву остаться на неделю-другую, чтобы принять участие в затяжных праздниках по случаю победы и коронации. И, разумеется, Ворон не мог отказать столь важной персоне. Ну, кто бы сомневался! Ричард сам толком не понимал, чего он хочет. Оставаться среди бакранских дикарей было невыносимо. Впрочем, возвращаться в столицу, теперь, когда он продал себя синеглазому демону… Кроме позора и унижения в Олларии герцога Окделла ничего не ожидало. Так не все ли равно, где погружаться в пучину уныния? Дикон безрадостно и бесцельно слонялся среди веселящихся и радостных солдат. Победоносная армия ожидала триумфального возвращения домой. Кругом ощущалось радостное возбуждение, слышался смех, и от этого Ричарду было еще паршивее. Он не мог радоваться вместе со всеми, внутренний мир его был разрушен, любовь всей жизни была уже на полпути к Агарису, а договор с Вороном давил немыслимо. И надо отметить, молодого герцога особо тревожил именно третий пункт. Ричард ежечасно ожидал, что монсеньор вспомнит о нем и потребует расплаты. Не сказать, что Дикона пугал сам факт близости с мужчиной, в этом плане у Окделла уже имелся опыт, тот раз, когда он отдался Роберу, был поистине прекрасен. Нет, герцога волновало совсем другое. Чем больше он размышлял об Алве, тем крепче задумывался о том, чего маршал от него желает получить, тем позорнее и отвратительнее становились мысли, которые Дик от себя старался всячески отогнать. Приглядываясь к Ворону, с данной точки зрения, Дик раз за разом отмечал, что кэналлийский мерзавец становился в его глазах еще более идеальным, во всем. А спустя пару дней, Окделл поймал себя на том, что любуется блестящими на южном солнце, не покрытыми платком волосами Алвы, которые трепал горячий ветер. И если бы дело ограничивалось лишь волосами, глазами и прочей ерундой… Ночуя в одной палатке с эром, Ричард теперь имел весьма сомнительное удовольствие наблюдать Алву едва ли не круглосуточно. Взгляд озлобленного и несчастного оруженосца то и дело натыкался то на обнаженный торс умывающегося маршала, то на изуродованную шрамами белую спину, медленно исчезающую под свежей рубашкой, то на что похуже. Ричард одергивал себя и, зажмурившись упрекал в том, что подобным предает свою любовь к Эпине, ругал на чем стоит свет, но все же его глаза против воли регулярно залипали на проклятом Вороне. Вот ведь тварь закатная! Ричард страдал… А его монсеньор прекрасно проводил время в компании дикого короля, пил, пел под гитару песни для всех кто его желал слушать, и казалось, совершенно позабыл о своих намерениях относительно Дикона. Тому бы радоваться, но… Напряжение и засевшее червем внутри Дика любопытное ожидание, тонко граничащее с появившимся вожделением, сводили его с ума, заставляя ненавидеть и презирать себя. Избавиться от мыслей о предстоящей расплате не получалось, и чем больше Ричард об этом думал, тем постыднее картины он себе представлял. Алва издевался. Он глядел на оруженосца с привычной насмешкой, по-прежнему гонял его по утрам со шпагой, сухо звал «юношей» и ничем не показывал, что хочет от Ричарда чего-то более интимного. Но бывало и по-другому. Иногда, возвращаясь в их общую теперь палатку, поздно вечером, после очередного торжественного ужина у Бакны, Ворон глядел на Ричарда шальными, полными дикого огня глазами и был жутко похож на того демона, что грубо и сладко, не спрашивая дозволения поцеловал Дика на глазах у Робера. В такие моменты Ричард пугливо зажимался и спешил юркнуть под одеяло. Он отчаянно боялся. Но не того, что Алва набросится и овладеет им, нет, Дик боялся своей реакции на такого Алву, боялся окончательно потерять стыд и совесть, и растечься перед мерзавцем лужицей расплавленного воска. С каждым днем Ворон медленно, но верно, выдавливал из сознания Ричарда мысли о Робере. Дик крепко сжав веки, заставлял себя вспоминать любимое лицо, мягкий взгляд, печальную улыбку Эпинэ, но получалось из рук вон плохо. Образ Иноходца бледнел и стирался, а сверкающие сапфирами насмешливые глаза эра Дикон стал видеть даже во сне. А однажды, на очередном торжестве, Бакна Первый объявил что наступающая ночь — Ночь Священного Снежного Козла и по такому случаю, он, правитель прекрасной Саграны желает преподнести своему другу и соратнику Рокэ Алве особый подарок. По хлопку дикого короля, перед Алвой появились двое: миниатюрная бакранская девушка, едва прикрытая полупрозрачными тряпками, и стройный черноглазый юноша одетый примерно также. — Эти козлята будут счастливы исполнить любое твое желание, о друг бакранов, твое право выбрать любого из них, по своему вкусу, — важно заявил Бакна Первый, кивая в сторону улыбающейся и весьма довольной происходящим молодежи. Присутствующие на пиру одобрительно загалдели. Послышался смех. Ричард не сразу понял что происходит. Он неодобрительно и хмуро разглядывал почти нагих дикарей и жевал персик. — Благодарю тебя, о король прекрасной Сагранны, — невозмутимо ответил Бакре Алва, поднимаясь со своего места, — я с радостью принимаю твой дар. Беру обоих. Услышав это, Ричард едва не подавился куском персика, который имел неосторожность откусить. Проглотив, наконец, зловредный фрукт и слегка отдышавшись, Ричард неверяще посмотрел на улыбающегося монсеньора, а потом перевел взгляд на сияющих радостью девушку и юношу. — Идемте, козлята, — промурлыкал Первый Развратник Талига, лаская шальным взглядом свой «подарок», а потом, обернувшись к Дикону спокойно скомандовал, — Окделл, вы сегодня ночуете у генерала Вейзеля.