Да свершится чья-нибудь воля...

Он ушел с пира почти сразу за Вороном. Нет, конечно, о том, чтобы отправиться спать, не было даже речи, потому сначала Ричард бесцельно слонялся по веселящемуся и гуляющему лагерю, но устав натыкаться на пьяных солдат, которые без устали восхищались последней выходкой своего маршала, побрел прочь. Сейчас ему были необходимы тишина и одиночество. После победы бояться бродивших по степи барсов не приходилось, потому Ричард смело шагал по колено в пыльной, пахнущей полынью траве, зная, что где-то недалеко течет река. Торопиться было некуда, да и от сознания, что он никому не нужен, горчило не хуже той самой полыни. Дик брел медленно, до звезд, таких, какие бывают только на юге. Сейчас Ричард вновь очень остро почувствовал себя волчонком на псарне. Он один на пару хорн вокруг люто ненавидел Первого маршала. Остальные Алву боготворили: солдаты, офицеры, проклятые адуаны и дикие бакраны, вот ведь тварь… Дик злился. И было за что. Ворон разлучил его с любимым человеком, почти обесчестил его на глазах Робера, заставил согласиться на варварские и жуткие условия обмена, а потом просто забыл обо всем этом и, словно ничего не случилось, отправился развлекаться с молодыми бакранами. Тварь синеглазая! Внутри Повелителя Скал все клокотало, а разбросанные среди высокой травы серые и замшелые валуны над ним тихо посмеивались, только увеличивая раздражение. Камни шептали о том, что Окделл слепец. Они издевались над своим Повелителем, зовя его вздорным мальчишкой. Да как они смеют! Да я ж вас! А, правда, что он мог сделать камням? Верно — ничего! Так же как и распутному кэналлийцу, который в этот самым момент нежится под ласками своих «козлят». Отчего-то именно этот факт задевал Окделла более всего. Подумать только, Алва, несмотря на все недавние заверения и пошлые намеки, пренебрег им, герцогом Надора, но с радостью и видимым энтузиазмом ухватился за подарок нелепого королька Бакры Первого. Ха, еще бы сказал, что делает это в политических интересах! Но Алва не сказал даже этого, просто поднялся и, поедая голодными глазами свой «подарок», чуть ли не приплясывая, отправился прочь, при этом велев Ричарду в его палатке ночью не появляться. Дикон зло пнул не самый большой булыжник, и тот немедля «отомстил» своему Повелителю болью в ноге, сердито бурча, о том, что тот сам толком не знает, чего хочет. Фыркнув, Ричард похромал в сторону предполагаемой реки, стараясь не думать о том, что валун был чудовищно прав. Не думать не получилось. Он действительно не мог понять, почему так сильно злился, когда нужно бы радоваться. То, что в эту минуту Ворон вытворял с бакранцами, было совершенно не его, Дикона, дело. Но чувствовал он себя так, словно Алва его предавал. Бред… Ушибленный палец болел сильно. Дик дохромал до ближайшего дерева и уселся под него, стягивая сапог и ощупывая пострадавший палец. Горячий, зараза… Эх будь здесь сейчас Робер… Тогда Ричард бы даже не обратил бы внимания ни на Алву с его проклятой красотой, ни на то, кого маршал таскает к себе в постель, раньше же ему было на это совершенно наплевать, до того момента, пока он сам не оказался в этой самой постели. Раньше да… Дикон попытался вспомнить, видел ли он кого-нибудь рядом с маршалом после отъезда из Тронко? Бакранскую вдову можно было не считать, то была одна случайная ночь. А больше… больше у маршала не было никого, во всяком случае Дик заметил бы, Алва всегда был до отвращения прям и ему совершенно начхать на то, что подумают или скажут о нем окружающие. Но ничего подобного Дикон, постоянно находившийся при маршале, не заметил. Впрочем, когда появился Эпинэ, весь мир для Ричарда сошелся клином именно на нем, Рокэ Алва почти перестал существовать и воспринимался юношей лишь как досадная помеха, мешающая ему быть рядом с любимым круглые сутки. И это было очень правильно. Так почему же сейчас все перевернулось с ног на голову? Откуда такой интерес? Ненависть ведь никуда не делась, ее прибавилось, и она теперь почти ощутимо бурлила в крови. Ну какое вот ему дело до того, что сейчас происходит в той кошачьей палатке? Дикон прикрыл глаза и вдруг увидел растянувшегося на узкой койке Ворона, над которым склонился молодой, стройный как стебель тростника, бакранский негодяй. Увидел, как тот, с шальной улыбкой на губах, стягивает с Алвы черный шелк рубахи и довольный своим свершением гладит открывшуюся удивительно светлую кожу маршала, припадает к ней губами, бесстыдно целует... Дик резко открыл глаза и дернул головой, отгоняя неприятную картину. Неудержимо захотелось плеснуть в лицо холодной воды. Шипя себе под нос проклятия, Дик натянул обратно сапог и, поднявшись, отправился дальше к реке. Сколько он шел, сказать Ричард не смог бы, только удивлялся, что быстрая холодная речушка, текущая с гор, на деле оказалась гораздо дальше, чем он себе представлял. Впрочем, какая разница, вот если бы только не нога. Вода струилась и журчала среди прибрежной гальки. Ричард присел и напился. Плеснул себе в лицо, а после разглядел растущую неподалеку раскидистую иву, которая уходила толстыми переплетенными, словно змеи, корнями куда-то под журчащий поток. «То, что надо, — подумал Ричард, рассматривая причудливое дерево, — немного посижу, отдохну и обратно». Окделл доковылял до дерева, уселся на один из корней, привалившись спиной к могучему стволу, и устало прикрыл глаза, вслушиваясь в хрустальное журчание. Река пела, вода дарила свежесть и такую редкую в этих краях прохладу, быстрое течение уносило прочь от Дикона все его печали.