Да свершится чья-нибудь воля...

В себя Рокэ пришел, когда его снова осторожно подняли. Алва не сразу понял, что вообще произошло и где он находится. Явление вооруженного мечом спасителя, вспоминалось, как часть навеянных лихорадкой безумных видений. Или же он просто уснул? Когда сжигающая жара камеры сменилась прохладой тюремных коридоров, а чужие сильные руки уверенно держали его, позволяя расслабиться и успокоиться, мог ли он заснуть? Вполне. Вот только оставалось неясно, отчего маршал так легко поверил человеку, который без особых проблем проложил себе дорогу через усиленную охрану Багерлее, мечом проложил, между прочим, и Рокэ видел, что тот меч сделал с теми, кто осмелился встать на пути у этого человека, напоминающего Алве тень прошлого. Герцог почувствовал, что его снова несут, бережно, стараясь не потревожить, и слегка приоткрыл глаза. Сердце радостно дрогнуло, когда он услышал родную речь и, кажется, знакомые голоса. Один из них, произнес прямо над ухом Рокэ: — Мы все сделали, как вы велели. — О, голос Хуана, Рокэ узнал бы из тысячи. Так значит, это Суавес осторожно поднял, своего соберано, на руки. Прелестно. Вот только, Рокэ ничего подобного не велел, скорее напротив - велел своим людям близко не подходить к тюрьме, понимая, что любая попытка освободить его, могла привести к казни короля. Недопустимое нарушение прямого приказа! Рокэ хотел было уже ответить Хуану, показывая свое недовольство, как вдруг понял, что Суавес еще не закончил. — Его Величество Фердинанд, тоже доставлен в особняк и теперь находится в безопасности. Фердинанд тоже здесь? Умницы какие! Рокэ приоткрыл глаза, оглядел двор собственного дома, в котором стояла принадлежащая Хуану карета, и только собрался заявить о своем присутствии, как услышал еще один голос, тот самый, приятный и слегка будоражащий, который имел счастье слышать не так давно, в камере над пекарней: — Хуан, моя комната еще моя? — спросил спаситель Первых маршалов и королей, таким тоном, словно для него, взявшегося невесть откуда, со своим чудовищным и смертоносным оружием и невнятно-знакомым лицом, такая фамильярность с управляющим особняка Алвы, была само собой разумеющаяся. Как и то, что в доме герцога должна была непременно иметься его комната. Но больше всего Рокэ потрясло это буднично произнесенное «Хуан». Рокэ пожалел о том, что не видел в этот момент лица Суавеса. Однако тот, совершенно спокойно, как-то излишне эмоционально и дружелюбно, ответил зашедшему в особняк чужаку: — Конечно, дор Рикардо, соберано запретил ее трогать, там все осталось по-прежнему, с тех самых пор, как вы отправились на войну. Дор Рикардо? Запретил трогать? На войну?! Рокэ, теперь уже не скрытничая, во все глаза, смотрел на спасшего его и, похоже, весь Талиг мужчину. Смотрел жадно, пытаясь совместить хорошо видимую, в освещенной прихожей, картинку с только что услышанным. Высокий. Широкоплечий. Взрослый, навскидку, ему можно дать лет двадцать пять — двадцать семь. Северная красота, переплетенная с сильным южным загаром рождавшая гремучую смесь. Красивые, отросшие до самых плеч волосы, отчего-то ставшие гораздо светлее, чем прежде. Усталость проступившую на лице, дор Рикардо даже не пытается скрывать и прекрасно, она придает всему облику столько естественности… И, наконец, глаза. Как он, Рокэ Алва, мог не узнать эти глаза?! Все в Ричарде смогло измениться, Леворукий знает как, когда и почему, но глаза — они остались прежними. «Жив!» — пронеслось молнией Эпине по сознанию Рокэ. Одно короткое обжигающее слово, которое сметало все на своем пути: удивление, массу вопросов, непонимание того, как явление погибшего полтора года назад оруженосца вообще могло произойти… Сейчас все было неважно. Важным оказалось внезапное осознание того груза на сердце, которое Рокэ носил в себе с той проклятой ночи. Глупый мальчишка, посмевший так глупо умереть, даже представить себе не мог, как, оказывается, он был важен для своего монсеньора. Глупый мальчишка не представлял этого и теперь. Он заботливо придерживал дверь, когда Хуан, заносил Рокэ в дом, устало, через силу улыбался Хуану и даже не смотрел в сторону освобожденного эра. Рокэ не отводил от Ричарда полностью распахнутых глаз, впитывая в себя всю непохожесть его нынешнего на того прежнего. Святая Октавия… Как такое возможно? — Отлично, надеюсь, он не будет… — проговорил Ричард, пропуская Хуана с его ношей мимо себя, и вдруг осекся, заметив, наконец, взгляд Рокэ. Серые. Живые. Холодные… Сейчас в этих глазах не было даже распаляющей и сжигающей Дикона изнутри ненависти и злости. — Окделл… — только и смог произнести Рокэ, вкладывая в это слово все то, что он сейчас испытывал, безумную смесь восторга, раздражения, удивления с отголоском какого-то почти суеверного страха. — Во имя Лита, герцог, — Дикон, не сводя с Рокэ глаз, скривился, — надеюсь хоть вы, в отличии от Эпинэ, не будете поминать моего папеньку? И, раз уж вы… проснулись, могу ли я поинтересоваться, вы не будете против, если я снова займу свою комнату? — Не буду, занимайте. — Рокэ слегка опешил от подобного и понял, что до сих пор возлежит на руках Суавеса. Глупо, как-то. Он дернулся: — Хуан, прошу, поставь меня. — голос звучал достаточно уверенно для того, чтобы самому поверить в то, что он сможет идти. — Соберано, вы еще слишком слабы, — посмел возразить Хуан, но просьбу все же выполнил, осторожно, словно вазу алатского хрусталя, ставя своего соберано на пол. Рокэ, сохраняя все возможное в такой ситуации достоинство, вздернул голову и даже попытался идти. — Герцог, — обратился Рокэ к наблюдавшему за ним Ричарду, снова натыкаясь на прохладный взгляд серых глаз и поражаясь тому, что этот полный силы, взрослый мужчина — его оруженосец, — нам, вероятно, нужно поговорить. — Непременно, герцог, — Дик насмешливо изогнул уголки губ, как-то ново, Рокэ задержал на них взгляд на секунду дольше положенного, — именно для этого я и остался. Но перед серьезной беседой, мне требуется отдых, впрочем, как и вам. Доброй ночи, сударь. После этого, Ричард Окделл, не дожидаясь позволения или хотя бы ответа, ловко развернулся на каблуках и, все еще мальчишески-легкой походкой, направился к лестнице, оставляя своего соберано в состоянии полнейшего недоумения. Стоящий рядом Хуан, чуть слышно хмыкнул, провожая вконец обнаглевшего дора взглядом, а потом, спохватившись, придержал соберано за руку и тихо, словно для себя одного, пробормотал:  — Мальчик абсолютно прав. — Мальчик? — Рокэ раздраженно покосился на Суавеса. — А как же иначе? Это же наш дор… Кончита обрадуется! Ай, обрадуется, уж она по нему столько слез пролила! — Видел бы ты, что этот «мальчик » сотворил в Багерлее, — пряча за неискренней суровостью растерянность, проворчал Рокэ, опираясь на подставленную руку Хуана. Тот ничего не ответил — он просто улыбался.