Да свершится чья-нибудь воля...

— Неужели волчий голод можно утолить овсянкой? — насмешливо поинтересовался вдруг Алва, наблюдая, как Дикон уничтожал кашу, по столь торжественному случаю приготовленную доброй Кончитой. Та утруждала себя подобным с самого первого дня, когда в особняке Ворона появился северный ребенок. Овсянка… Дикон ее любил, несмотря на то, что кушаньем, при взгляде на которое Ворон неизменно морщился, юного Ричарда постоянно, с раннего детства, потчевали дома, в Надоре. Вот и сейчас Кончита сама принесла в столовую порцию горячей ароматной каши, не переставая охать и ощупывать своего ненаглядного дора, причитая: «Исхудал-то как, вытянулся словно жердь…». Ворон, наблюдавший эту сцену, насмешливо-возмущенно закатывал глаза, а Дик улыбался, убеждая женщину, что он совершенно не голодал все это время, а под конец поклялся чуть ли не кровью, что съест все до последней ложки. Когда же добрейшая Кончита ушла, Дикон, без разговоров, принялся исполнять свою клятву, уплетая овсянку и между делом поглядывая на свежие булочки, которые тоже были испечены в его честь. Интересно, Алва не ревнует к такому вниманию? Судя по последнему замечанию — ревнует. Пусть, ему полезно. Дикон, не глядя в сторону маршала, подбирая с тарелки остатки каши, небрежно ответил: — Как человек, которому частенько доводилось питаться лишь запеченным на углях мясом, могу вас заверить, герцог, овсянка, тем более приготовленная Кончитой — истинная пища Богов. — Вот уж не думал, что Абвении оценили бы вареный овес, — ехидно заметил маршал, наливая себе шадди. — Абвении не единственные боги в этом мире, — со значением заметил Ричард, закончив с кашей и намазывая маслом кусочек восхитительной выпечки, — уверен, что не многие из них отказались бы от подобного завтрака. — Вот как? — Алва прищурился. — Вы так говорите, словно лично знакомы с кем-то из них. — Близко — только с одним, — Дикон вскинул взгляд через стол и наткнулся на синее настороженное любопытство, — у нас его зовут Чужим, Повелителем кошек или Леворуким, но уверяю вас, он самое настоящее божество. Алва вздрогнул и слегка побледнел, опуская чашку с шадди на блюдце, чуть резче, чем требовалось, так, что Дик услышал жалобный звон фарфора. Что это с ним? Маршал вдруг поверил словам бывшего оруженосца? Испугался? Алва не был похож на человека, которого могли испугать эсператисско-олларианские страшилки про Чужого. Тогда в чем дело? — Это Он спас вас? — Ворон очень быстро взял себя в руки, и тон его вновь сделался тягуче-ленивым, но глаза выдавали напряжение, — впрочем, можете не отвечать, я и так это знаю. Тогда, в Багерлее, увидев вас в дверном проеме, я, обознавшись, принял вас за Него. Меня сбило с толку ваше оружие. — Вы встречались с ним? — теперь настала очередь Ричарда удивляться. — Однажды, — Алва большим глотком допил свой, слишком горячий еще, шадди, — он выручил меня во время покушения на Винной улице. Известно ли вам об этой истории? Впрочем, не важно. Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что перед тем, как потерять сознание, я увидел высокого светловолосого человека со страшным мечом в руках и сверкающими яростью зелеными глазами, который играючи изрубил подосланных ко мне убийц, а потом бесследно исчез. — Рино… — задумчиво пробормотал Ричард, размышляя, отчего Ракан ни разу не упоминал эту историю. — Что, простите? — Его зовут Ринальди Ракан, — Дикон вздернул подбородок и с вызовом глянул на маршала, — и да, вы правы — это он меня спас и вернул к жизни, и я имею достаточно оснований считать его своим лучшим другом и учителем. — Это все объясняет, — Алва смотрел теперь иначе, его взгляд был жестким, а тонкие губы сжались в бледную линию, — то отчего вы так изменились и выросли за столь короткое время. Но только не то, зачем вернулись. — О, вот это как раз самое простое, — Дикон безмятежно улыбнулся на манер Рино, показав собеседнику ряд белых зубов, — соскучился по дому. По Надору, по сестрам, матушке… Алва вдруг расхохотался. Но как-то невесело. — Не смешите кошек, Окделл! Тоска по дому это последнее, что могло бы вернуть вас в этот загнивающий мир. Особенно, если учесть, что вы сейчас здесь в Олларии, а не бросились сразу в свой Надор. — Вот тут вы ошибаетесь, монсеньор, — почти прошипел Ричард, делая акцент на последнем слове, — я по-прежнему герцог и мне недавно напомнили о том, какая ответственность лежит на моих плечах перед лицом собственного народа. Вам может казаться это забавным, но я действительно вернулся в Кэртиану из-за Надора и потому, что мой мир находится на краю гибели. А здесь и сейчас я нахожусь лишь оттого, что по нелепому стечению обстоятельств, я до сих пор являюсь вашим оруженосцем и то, что вас угораздило влипнуть в историю и сдаться на растерзание недоРакану. Как там говорилось в присяге? Жизнь моего эра — моя жизнь… Так что пришлось сделать крюк и заглянуть в Олларию. — О, так значит вот чему, я обязан удовольствию снова видеть вас, Ричард, — Алва сверлил Дика горящим взглядом, но такого эффекта, как раньше, на Окделла это больше не производило. Ричард спокойно, налил себе полную чашку превосходного шадди, вдыхая сильный запах напитка и мимолетно вспоминая, что в последний раз пил его вместе с Рино в одной из техножемчужин Ожерелья, в малюсенькой, но уютной забегаловке, где столики стояли прямо на узкой улице, по которой, громыхая и фыркая, ехали железные, странные кареты без лошадей — автомобили… Город тот, кажется, звался Парижем, старая часть которого напомнила Дикону Олларию. Ринальди тогда смеялся и строил глазки молоденькой официантке, делая ей комплименты на певучем, почти птичьем языке, а Ричард с детским восторгом пробовал замороженные и разноцветные сливки, посыпанные колотыми орешками, запивая эту роскошь горьким, терпким кофе… то есть шадди, конечно шадди. Где-то ты теперь, Рино? Дикон сбросил с себя тонкую сеть тоски, и хлебнул горячую горечь. Нужно был заканчивать дела с Алвой и двигаться дальше. — Раз уж у нас зашла об этом речь, я хотел бы просить вас, монсеньор, освободить меня от присяги оруженосца. Сдается мне, мы больше ничего друг другу не должны, — Ричард произнес это уверенно, хотя выражение лица Алвы говорило о том, что выпутаться из этой кабалы, так просто не удастся. — Я так не думаю, герцог, — Теперь улыбался Алва, нехорошо, колко, — вы обязались служить мне три года, мало того, что срок еще не истек, так вас где-то носило еще львиную долю этого времени. Я вас не отпускаю. Вы. Мне. Нужны. Окделл. «Чтоб тебя Белые ходоки сожрали!» — мысленно выругался Ричард, не меняясь в лице, а вслух лишь насмешливо спросил: — Позвольте узнать, герцог, за какими кошками вам сдался такой перезрелый оруженосец? — Позвольте оставить свои соображения при себе, герцог, — в тон ему ответил Алва, невесомо пробегаясь указательным пальцем по своим губам, — замечу лишь, что вы в качестве оруженосца меня по-прежнему устраиваете. — Воля ваша, герцог, — на лице Дика теперь была уже не улыбка — оскал, а по каминной трубе, по старой и добротной кладке с треском до потолка пробежала широкая трещина.