Да свершится чья-нибудь воля...

Выздоровление проходило довольно быстро. Не прошло и полутора недель, как Ричард уже смог почти безболезненно подниматься с постели, под полным неодобрения взглядом кэналлийского лекаря, который спустя несколько дней, сменил на посту возле раненого герцога, эра Рокэ. Вот этого Ричард понять не мог до сих пор. Упрямый Алва стал отлучаться от постели своего вновь обретенного оруженосца лишь после того, как лихорадка Дика сошла на нет. Только тогда эр Рокэ позволил себе выходить из комнаты Ричарда более чем на полчаса, чего не допускал прежде, продолжая спать в проклятом кресле. Пока Алва сидел рядом, Ричард жутко злился, иногда даже позволяя себе резкость вроде: «Помилуйте, герцог, разве других забот, кроме как сидеть рядом со мной, вы не имеете?». Эр Рокэ игнорировал эти уколы и продолжал оставаться рядом. Он сам менял повязки, стараясь, как можно бережнее, не причинив боли физической, но травмируя психику Дика, убрать присохшую к ране ткань. Алва то и дело клал прохладную ладонь на лоб оруженосца, проверяя наличие жара, подносил к губам воду, заботился… Не говоря ни единого лишнего слова. Ричард, как ни старался, не смог отыскать в теперешнем маршале ни капли сочившейся из него ранее насмешки, ни грамма привычного юному Ричарду высокомерного равнодушия. Да что происходит? Дикон злился. Все происходящее его несказанно раздражало, отчасти оттого, что он не мог понять причины такого поведения Алвы. В прошлом, Ричард хорошо усвоил одну вещь — эр Рокэ никогда ничего не делал просто так. Каждый поступок Ворона был обязательно выверен, подуман и имел не всегда понятный окружающим смысл. И вот на счет этого самого смысла, Ричард, приходя в себя и просыпаясь, то и дело обнаруживая рядом с собой маршала, никак не мог определиться. Ворон был рядом, когда захлебываясь своей слабостью и слегка поунявшейся болью, Дику видеть никого не хотелось, но еще больше не хотелось, чтобы кто-то видел его таким, кто-то кроме Рино. Ричард злился, но не потому, что Алва его беспокоил, напротив, тот старался как мог смягчить дискомфорт и облегчить состояние раненого — раздражение вызывала как раз эта непрошеная забота. Хочет унизить, да? Разумеется. Как еще можно назвать такое обращение? Да, Ричард слаб, но эта подчеркнутая забота… от нее становиться лишь хуже. Подобное, Дик мог снести только от друга, хорошего друга, коим Алва никогда не был и не станет. Не выдержав однажды, Дик, глядя в лицо монсеньору, без намеков, которые Алва мастерски игнорировал, твердо и прямо произнес: — Оставьте меня, герцог. Ваше общество меня порядком утомило. Эр Рокэ долго смотрел на него нечитаемым взглядом, а потом, легко пожав плечами, спокойно произнес: — Ваше состояние заметно улучшилось, герцог, — Алва последнее слово произнес с особым нажимом, от чего Ричарду стало понятно, что эр обижен, не юноша, не Ричард — герцог — прозвучало колко и неприятно, — а потому теперь я со спокойной совестью могу исполнить вашу настойчивую просьбу, оставив вас под наблюдением лекаря. После чего, не меняясь в лице, Ворон развернулся и вышел, оставляя Ричарда в полном недоумении и неудовлетворенной потребностью в скандале, с неприятным горьким осадком и привкусом собственной вины. Правда обиделся? Вот так просто взял и ушел? Верилось в это с трудом. Какое-то время Ричард наслаждался одиночеством. Пришедший через пару часов лекарь спать рядом с раненым сидя в кресле явно не собирался, он проверил вверенного его заботам пациента и раскланявшись удалился. И это было прекрасно, ровно до тех пор, пока, Ричард не почувствовал жажду. Позвать слуг гордость не позволяла, достать кубок с водой самому не позволила слабость, еще сохранившаяся после сильной лихорадки. Кроме всего прочего, лежать в одиночестве, и не злопыхать раздражением на Алву, было довольно скучно. Ричард закрывал глаза и пытался думать о том, что ему предстоит сделать, представлял, как появится в Надоре, со страхом воображал лицо матушки в тот момент, когда она его увидит. Он вырос, стал сильным и могучим, превратился в настоящего мужчину и воина, но вдруг осознал, что до сих пор трепещет перед неудовольствием герцогини Марабеллы. Стыдно, но… поделать с этим Дикон пока ничего не мог, как и с тем, что его мысли сами, не советуясь со здравым смыслом, то и дело возвращались к монсеньору. Алва ушел, но каким-то невероятным образом продолжал заполнять собой образовавшуюся пустоту комнаты. Спустя день, Ричард поймал себя на том, что ожидает его визита. Сначала Дик убеждал себя в том, что это лишь опасения, мол Алва не тот, кто оставляет последнее слово за кем бы то ни было, но когда утром дверь тихо отворилась и с подносом с завтраком в комнату вошел Хуан, Дик совершенно отчетливо уловил поднимающуюся к горлу досаду. — Как вы себя чувствуете, дор Рикардо? — в глазах Суавеса Ричард заметил тепло… — Уже лучше, спасибо, — выдавливая из себя улыбку, ответил Дик, подавляя возникший в голове вопрос: «А где монсеньор? Почему не явился сам?» Спрашивать такое было глупо, тем более, что Ричард прекрасно знал на этот вопрос ответ — «Потому что — сам его прогнал». Есть совершенно не хотелось. Дикон повозил ложкой в тарелке с любимой овсяной кашей. — Судя по вашему виду, это не совсем так, — Хуан покачал головой. Дик неопределенно дернул плечами и поморщился, даже это почти неуловимое движение вызвало боль в раненом боку.  — Чтобы поправиться, дор, вам надо есть и совсем не это… — Суавес, глядя в тарелку с овсянкой, скривился, — в жизни вам не принес бы такое, если бы не… Дик решил, что Хуан сейчас скажет «соберано» и даже уловил внутри себя холодок, но управляющий, сморщившись еще сильнее, закончил начатую фразу по-другому: — Если бы не Кончита. Она отчего-то решила, что для воина, потерявшего в бою половину своей крови, это варево куда полезнее мяса и бутылки вина. Ричард, несмотря на дурное настроение едва не рассмеялся. Ну надо же! Кто бы мог подумать, что старая, чудесная Кончита, могла так просто управляться с суровым и неприступным рэем Суавесом. Пожалуй, за это он просто обязан съесть кашу. Дикон взялся за ложку. Наградой за этот маленький подвиг было то, с каким ужасом смотрел Хуан на поглощавшего овсянку дора. Эх, рэй Суавес, вы еще сваренной в Надоре манки не едали. Когда с едой было покончено, и Хуан собрался уходить, Дик все же не удержался и максимально равнодушным тоном поинтересовался об Алве. — Соберано уехал, утром, — ответил управляющий, — вместе с Его Величеством. Сказал, что будет к ночи. Вот, значит, как… Ричард проводил Суавеса задумчивым взглядом и, не понимая себя, прикусил губу. Уехал, значит. Это было вполне ожидаемо. Маршал и так несколько дней не отходил от раненого оруженосца, когда ситуация при дворе была еще далеко от идеальной. Это снова возвращало Дика к прежнему вопросу: «Почему?». Зачем было терять столько времени на Ричарда, когда здравый смысл и логика велели наводить порядок в стране? Ответа до сих пор не было. День сменялся днем… Все чаще в комнату Ричарда заходил Хуан, взяв на себе труд, лично следить за питанием героического дора и однажды даже притащив бутылку «Черной крови», за что получил выговор от лекаря, который настоятельно советовал заменить вино гранатовым соком. Бывал у Дика и лекарь. В молчаливой угрюмости делая свое дело, тот долго не задерживался, перед уходом коротко уверяя Ричарда в том, что рана затягивается весьма недурно. Изредка заглядывала добрая Кончита, приносившая «своему мальчику», в тайне от прочих посетителей различные лакомства. И все… Больше Ричарда никто не беспокоил. Время шло. Дикон маялся скукой и раздражался всякий раз, бросая взгляд на пустое кресло. Алва больше не заходил, ни разу. Тут бы порадоваться, ведь, кажется, именно этого Ричарду хотелось все те дни, что эр неустанно сидел рядом, тогда отчего же так… тоскливо? — Определитесь уже, герцог, чего вы хотите! — сердито прошипел на самого себя Дик, после того, как от него в очередной раз ушел Суавес. Дикон не спрашивал его об эре, тот сам рассказал как соберано, совершенно не жалея себя, наводит расшатанный Раканом порядок в столице и Талиге в целом. Дикон молчал, делая вид, словно его это ни в коем разе не касается и не интересует, ну наводит и молодец, внимательно ловил каждое слово Хуана, подавляя в себе желание язвительно поинтересоваться, отчего же такой заботливый прежде соберано, совершенно позабыл дорогу в комнату своего оруженосца. Не спросил. Промолчал. И слава Абвениям. Хуан ушел, прежде спросив, не нужно ли дору чего. Дор сам не знал что ему нужно. Возможно, дело было в длительном пребывании в постели, в том, что он сходил с ума от скуки, а потому в голову лезла всякая чушь и память, то и дело, подкидывала ему ощущение тонких прохладных пальцев, которые касались его лба, ловко и почти безболезненно меняли повязки, осторожно наносили целебную мазь. А еще был взгляд. Удивительный и непонятный, который Ричард поймал, впервые очнувшись, когда подумал, что рядом с ним сидит Ринальди. И сейчас, размышляя о том, что могло послужить причиной того взора, Дик понял, что ТАК на него еще никто никогда не смотрел. Разрубленный змей! Это было очевидным признаком того, что Повелителю Скал следовало завязывать с подобными думами и вообще, пора выбираться из постели.