Да свершится чья-нибудь воля...

Мальчишка откровенно насмехался над ним. Рокэ это понял не сразу, но почувствовал облегчение. Сейчас эта насмешка была куда более желательна, чем прежний злой огонь в глазах юного влюбленного герцога. И то, что Ричард даже не подумал вступиться за любовника, не могло не радовать. Окделл улыбался, дерзил, но ни слова не сказал в защиту Робера. Впрочем, что тут скажешь? Рокэ бил наотмашь, жестоко, но правдиво. И Дикон, слава Создателю, на этот раз понимал все правильно. Образ стоящего на коленях перед Диком Эпинэ не желал отпускать маршала даже после того, как Робер в смущении поспешно удалился. Особенно возмущало (нет, бесило!) то, что Иноходец беспрепятственно целовал Ричарду руки, и Окделл спокойно на это бесчинство смотрел: ни гнева, ни смущения, ни вполне заслуженного отвращения. Ах да… Раньше, в Варасте, Дикон позволял маркизу Эр-При куда больше вольностей. Что там руки… Впрочем, раньше Рокэ связь оруженосца с этим человеком не слишком трогала, она была неудобна и отчасти опасна, но не более того. Так отчего же сейчас думать о том, что Робер когда-то вытворял с мальчишкой, было невыносимо? Ричард улыбался. Дерзко. Упрекая Рокэ в том, что тот оставил его в одиночестве. Будь это хоть сотню раз только повод для насмешки, но от этих слов сладко кольнуло в сердце. Да, оставил… Но ведь ты сам так хотел, не правда ли? Знал бы Ричард, насколько это оказалось непросто, вот так заниматься делами и не позволять себе переступить порог комнаты, в которой ему, герцогу Алве, указали на дверь. Забыть о раненом оруженосце не удавалось ни на минуту. О состоянии Дикона Рокэ исправно докладывал лекарь и делился своими соображениями Хуан. Рокэ, в очередной раз выслушивая ворчание Суавеса, промолчал, но он тоже считал, что пролитую кровь лучше всего восполнять «Черной». Кончита вздыхала, сетуя на бледность милого мальчика, и долго сердилась на соберано, что тот снова не уберег чудом вернувшегося дора. Мало того, разговоров в доме было только о том, как возмужал и похорошел северный дор. Болтали домашние слуги украдкой. Болтали на конюшне и во дворе. Охрана обсуждала увиденное во дворце. Чесали языки на кухне. Вздыхали о раненом красавце черноокие молодые горничные — и когда только успели разглядеть-то? Понятное дело, покоя это соберано не добавляло. Но Рокэ держал все свои возникшие вдруг желания в узде и, сохраняя на лице привычное равнодушие, занимался очисткой дворца от оставшихся после белоштанного молодца мечтателей о Золотой Анаксии. Нужно было заново набрать людей в личную гвардию короля, а за отсутствием Ли, это приходилось делать самому Алве, придирчиво отбирая кандидатов. В этом Рокэ очень помог умница Придд, которого Первый маршал, преодолевая угрызения совести, и назначил начальником королевской охраны. Фердинанд, вернувшись на свое законное место и возвернув из Нохи свою бледную половину, неожиданно воспылал чувством благодарности к Ричарду и донимал Рокэ вопросами, когда же перед глазами Их Величеств, наконец, предстанет спаситель государства. Алва вздыхал и отвечал, что герцог Окделл серьезно ранен и пока не имеет сил для поездки во дворец. И, сказать по совести, Рокэ предпочел бы, чтобы Дикон подольше не имел бы подобных сил. Что способствовало такому желанию? Точно Рокэ ответить себе на этот вопрос не мог, но каждый раз, видя Катарину Оллар, бледную и всю такую возвышенно-стойкую, Ворон не мог не вспомнить тот полный щенячьего восторга взгляд, которым Ричард смотрел на Ее Величество. Глупо, конечно, но чем Леворукий Ракан не шутит. Дни шли, Ричард продолжал послушно лежать в кровати, и Рокэ, с тоской глядя на прикрытую дверь в спальню оруженосца, тихо радовался тому, что пока ему не приходилось делить мальчишку больше ни с кем. И вот сегодня, вернувшись домой Рокэ, он обнаружил, что юноша поднялся. Хуан сообщил, что дор изволил отправиться в библиотеку. И это было прекрасно. Если бы Рикардо был там один. — Не знай я вас достаточно хорошо, я бы подумал, что вы ревнуете, герцог, — улыбаясь и глядя прямо Рокэ в глаза, фыркнул Дик. «А ты и не знаешь меня, глупыш», — мысленно ответил ему Рокэ, поднимаясь и заходя за кресло мальчишки, позволяя себе роскошь склониться очень низко и прошептать ему прямо в ухо: — А вы в этом уверены? В том, что достаточно хорошо меня знаете? Ричард дернулся и обернулся, обжигая Алву льдистым взглядом. Что это удивление? Неужели, герцог! Темные ресницы чуть дрогнули, брови чуть приподнялись, а губы… нет, вот на губы сейчас, когда они так близко, смотреть не стоит, Росио. Рокэ несколько мгновений любовался, а потом решил не останавливаться на достигнутом, и снова прошептал: — И что бы вы сказали, герцог, если бы я намекнул вам, что действительно ревную? Глаза юноши распахнулись еще шире, но он довольно быстро взял себя в руки и рассмеялся. Громко, почти искренне. — Я бы сказал, что вы окончательно спятили, монсеньор, — выпалил Дик на одном дыхании, не переставая смеяться. Значит, не поверил ни слову. Что ж… пусть так, но кто мешает попробовать по-другому? Они продолжали свою ни к чему не обязывающую беседу, пока Рокэ не напомнил Ричарду про договор, тот самый. Это было так же бесчестно, как и само заключение того соглашения, но… Кто говорит о чести, когда дело касается влечения? В таком деле, как говорится — все средства хороши. Окделл продолжал улыбаться, язвить, но Рокэ отлично видел, что Дику больше не смешно. Ну вот, они вернулись к тому, на чем остановились полтора года назад, вот только… только игроки стали другими. Ричард больше не трепетный мальчишка с огромными глазами, а Рокэ вдруг обнаружил в себе странную неуемную тягу к этому новому Дикону, превратившемуся из задиристого щенка в уверенного в своих силах волкодава. Эта перемена интриговала и сводила с ума, заставляя желать Окделла, как никого прежде. — Вы же не рассчитываете взять меня силой? «Нет, что ты, мой мальчик, разве можно от подобного получить удовольствие? Насильником я никогда не был и не буду, — мысленно вздохнул Алва, — рассчитываю дождаться того момента, когда ты поймешь, что быть со мной не столь уж ужасно и сам шагнешь навстречу. Это будет непросто для нас обоих, но оно стоит того, поверь. А про договор вспомнилось, лишь для того, чтобы ты, наконец, понял, чего я действительно хочу».