Сгусток под рёбрами

Слишком много крови. Слишком много красного. Воздух напитался этим приторным электрическим трещащим запахом магии, а тело не желает слушаться. Нет, действие препарата, вколотого Альфис, прошло. Просто боль накрывает Санса огромной волной, с каждой секундой утягивая в бессознание. Просто руки и ноги проколоты копьями и удерживают его на земле, а чья-то массивная лапа прижимает к холодному снегу его лицо. Просто где-то там, в далеке кричит его брат, разыскивая низкого скелета в этой внезапной кутерьме. Просто слишком много, слишком громко, просто нужно передохнуть... Санс прикрывает глазницы, вновь старательно дёргая руками и ногами в попытке выбраться, но Догго прижимает его сильнее, с этим низким басом, но всё равно визгливо вскрикивая бесящее "Движение!". И скелет чувствует себя непростительно слабым, не способным ни на что, лишь дёргаться, мычать и терпеть. "Как с Папайрусом," - мелькает в его черепе эта невероятно идиотская мысль, которую он тут же втаптывает в окровавленный снег, опять же мысленно. Оглушающе громко трескается черепушка от слишком сильного нажатия лапы, и старший наконец замирает, сглатывая. Всё болит. Он слаб и беспомощен. И хочется уже подохнуть наконец, чтобы не сгорать от стыда и гнева на самого себя, что он не может помочь или хотя бы словами оттащить решительного Папса от драки с бывшим учителем. Она поистине великолепна. Сильная, храбрая, исполнительная. Но, как слышит ширококостный, высокий скелет превосходит её во всём. Он поглощён битвой, для него не существует мира вокруг, лишь бы победить, увернуться и смертельно ранить. Чтобы больше под ногами не мешалась. Вот он уворачивается от очередного дождя копий, даже успевая насмехаться над закипающей рыбой в утеплённых доспехах. - Ха, и это всё, что ты можешь!? Великий устрашающий Папайрус не впечатлён! Однажды он доиграется с Андайн, однажды она пригвоздит его к стене и проткнёт его душу одним точным ударом копья. Но сейчас он ловко уворачивается и одним точным ударом пронзает броню костью в области живота. Девушка падает на колени, отхаркивая подступающую к горлу кровь. - Сх-х-гхавить егхо! - хрипит она, пуская последнее копьё наугад, конечно же промахиваясь мимо буквально светящегося решимостью младшего. Семейство собачьих, до этого активно рыскающее вокруг в поисках костяного младенца, оборачивается на высокого скелета и завороженного наблюдает, не смея двинуться. Им ещё важны их жизни, а сейчас они стали свидетелями второй победы Великого Устрашающего Папайруса над Бессмертной Андайн, и в их разуме точно закрепилось ещё одно правило этого мира, идущее после "Убей или будешь убит" - "Не связывайся с Капитаном Королевской Гвардии". И они безоружные выходят к нему, послушно склоняя головы, на зло дрожащей от гнева рыбы. Она до сих пор не признаёт поражения, вскидывает торс, оттолкнувшись от земли, и валит скелета в снег. А раскрасневшийся глаз слезится, так по-девчачьи, и бьёт она его не достаточно сильно, скорее чтобы высказать обиду, как девушка бьёт расстроившего её кавалера. Одна крепкая пощёчина за другой, руки слабеют, и Андайн опускает лицо на грудную клетку младшего. Воспоминания накатывают на неё, как на Санса боль, так же с головой втягивая куда-то далеко, напоминая давно забытое за чисто женской обидой и жаждой мести. *** Маленькие хрупкие косточки, острые торчащие зубки, горящие энтузиазмом и желанием глазницы. Папайрус прикрывает голову руками, глотая всхлипы, отпинывая нависшую над ним рыбу, вкладывая как можно меньше силы в каждое движение. Он не хочет ранить, не хочет причинить боль, это же просто тренировка. А Андайн злится и бьёт сильнее, не понимая, почему скелетик так нежен, так глуп, так слаб. - Да что с тобой не так!? - это раздражает, девчушка ненавидит это противное липкое стягивающее изнутри чувство непонимания, она всегда должна точно знать, что, как и где. Но ОН сбивает с толку, отползая в сторону, обнимая колени и глотая слёзы. - П-п-прост-т-иии... - очередное шмыганье несуществующим носом, и она сплёвывает в воду, поднимаясь на ноги, скрипя зубами, подходит к нему. - Что есть у тебя такого, чего нет у меня, что ты не можешь даже банально дать сдачи!? - не понижает тона, но всё же голос звучит мягче, и даже кулаки на мгновение разжимаются. Чтобы влепить ещё одну пощёчину с насмешливым хмыканьем. - У меня... У меня есть брат, - эти глазницы Андайн не забудет никогда, узкие, длинные, не пустые, а полные любви, детского доверия и даже такого редкого в Подземелье счастья. *** Папайрус скидывает девушку с себя, с отвращением стряхивая её кровь, шипя в ответ на такую слабость. - Как жалко. И, пафосно развернувшись на каблуках, он взмахом руки отгоняет Догго и склоняется над братом. Копья исчезли. Они были лишь атакой. Он поднимает опьянённое болью лицо Санса за нижнюю челюсть, направляя взгляд больших глазниц к себе. Из них вытекают две горячие скупые слезы. Он так горд, он так счастлив, ему так стыдно, так хорошо и так плохо одновременно. А по телу, перекрывая боль, растекается неожиданное тепло, то, от которого у скелета встаёт, и он долго надрачивает, чтобы это кончилось. - Папайрус, - шепчет старший, протягивая теперь дырявую ладонь к заключённой в перчатку руке и сжимает дрожащие пальцы. Но Папс переворачивает его на спину одним резким движением, самостоятельно сильнее сжимая кровоточащую кость, как бы глупо это не звучало. А затем оборачивается на стражей, окрикивая их. - Хей, вы, бляди, хотели увидеть ребёнка?! - и те вздрагивают от внезапного обращения к ним, тут же активно начиная кивать. Капитан королевской Гвардии чуть отходит в сторону, присаживаясь рядом с тяжело дышащим братом, продолжая держать его за руку, всегда готовый заступиться за него. А в грудной клетке сидит это чудо магии, науки и природы, посасывая горящую красным душу, хватаясь тонкими пальчиками за все рёбра, желая обнять и прижать к себе все и сразу. Душа истекает, и младенец пьёт это магическое выделение удовольствия, словно материнское молоко, заставляя свою мать запрокинуть голову и беззвучно умолять младшего брата прикрыть его раскрасневшееся лицо, закончить это постыдную публичную пытку. Высокий скелет усмехается, спустя пару мгновений поднимая израненного Санса на руки, хмыкая, разворачиваясь в сторону своего дома и отправляясь туда. - Через час всем быть на главном посту, - бросает он на последок отдающим честь псам, замирающим, пока Папайрус не скроется в дверях своего дома, после пара из них поднимают истекающую кровью рыбу и несут к Альфис, чтобы та разобралась с ней, или с её трупом, а остальные разгоняют тут же разгалдевшихся зевак и возвращаются к своим обязанностям. Словно ничего и не было.