Сгусток под рёбрами

Азгор не был зол. Не бесился, не орал и даже не хмурился. Когда ему сообщили, что Бессмертная Андайн повержена, а младенец продолжает жить у скелетов и не забран на опыты Королевской Учёной, он лишь устало улыбнулся и заперся в тронном зале. И что-то билось в его измученной временем душе, что-то грелось к этой новости, к этому семейному счастью, какое когда-то было и у самого короля. Но сын погиб, жена спятила, а сам Азгор медленно катится в бездну. Бездну полного одиночества. На его широких плечах лежит Подземелье, лежат все грехи, весь прах всех убитых собратьями монстров. И это угнетает его, это заставляет биться головой об чёртов барьер и так жаждать вырваться туда, где он никому ничего не обязан. Андайн была доставлена в лабораторию, на последнем дыхании она бормотала какие-то проклятия в сторону Капитана Королевской Гвардии, чтобы его поганый брат, чтобы этот чёртов "образец", чтобы он сам подохли самой страшной и противной смертью, чтобы мучились, прежде чем издать последний выдох, и чтобы после смерти им не было покоя. И не замечала, как глаз в бессилии закрывается, как руки соскальзывают с кровоточащей раны на животе и бездейственно опадают вниз, зависая над полом в нескольких сантиметрах, как много жизненно важной крови она теряет и как слабеет, теряет свою силу и свою жизнь. Альфис поглотили ярость и страх. Самые настоящие животные инстинкты. Вторя рыбе, лежащей на её операционном столе, она проклинала скелетов, скрипела зубами и обливалась потом. Но через пару минут ей уже было всё равно на остальных, она хватала слабую холодную руку своей, краем слезящихся глаз посматривала на аппараты и экраны вокруг, бормотала заветное "Живи", обращаясь к где-то глубоко внутри возлюбленной. Пульса почти нет, Андайн приподнимает веко и усмехается, открывая ящерице свои жёлтые острые зубы. - А мне так хотелось увидеть тебя в солнечном свете, - словно бы маленькая девочка бормочет она, позабыв про всё зло, что окружало её, что пропитало её насквозь, что уничтожило в ней страсть к любви, к мечте. Она вновь прикрывает веко, и комнату прорывает длинный продолжительный писк, сопровождающийся плачем Альфис, уткнувшейся в рану на животе девушки. Альфис не умеет восстанавливать. Зелёная магия, магия ДОБРА неподвластна забывшим счастье, любовь и других монстрам. Альфис была эгоисткой. Она игнорировала флирт Андайн, она плевать хотела на амальгамов в Настоящей Лаборатории, она хотела лишь удовлетворять свою потребность в крови, в страданиях. Она думала, что это делает её счастливой. Но сейчас, когда руки трясутся и светятся едва заметным зелёным радиоактивным светом, когда непрерывный писк вновь превращается в иногда заметные попискивания, когда рана сама собой затягивается, а кровь с её лица исчезает, ящерка чувствует себя поистине живой, поистине счастливой и удовлетворённой. *** Прошёл месяц. Андайн была поставлена в личную стражу короля Азгора, а Папайрус втайне восхищался живучестью этой рыбёшки. Шумиха утихла, весь их небольшой мир привык к костяному разнорёберному малышу, а Альфис прекратила свои попытки похитить такой желанный "образец". Санс продолжал неумело строить из себя мамашу, по большей части просиживая диван и рассказывая маленькому Якапу, как правильно отлынивать от работы, бесить отца и убивать так, чтобы всю вину свалили на Джерри. Якап обожал, когда его мамочка брал его на руки, подбрасывал в воздух и ловил магическим захватом, вверх тормашками мотая вдоль потолка, придерживая его, чтобы он не упал. И не любил отца за то, что тот запрещал так делать, а Санс вечно отвечал, что Папс и не видел, как он это делает, и что зря он так волнуется. И лучше бы Папайрус не видел этого. - Вяяяуууааа! - радостно провизжал малой, касаясь ножками потолка, притягиваясь к нему ручками и распахивая разные глазницы так широко, на сколько это вообще было возможно. Огоньки-зрачки бегали по перевернувшемуся миру, где на "потолке" стояли диван, стол, телевизор, были дверные проёмы, а на этаж ниже, ближе к нему уходила лестница. И там, на "потолке" же, стоял ширококостный скелет, рука которого горела ярко-красным, таким же ярким, как душа сына. Которая сейчас светилась синим. Набравшись энергии и глотнув горчицы для храбрости, Санс сделал синим свою душу и присоединился к малышу, с трудом удерживая обоих на потолке, страдальчески улыбаясь и обливаясь потом. И тут то раздался грохот двери и громогласное "Санс!". - Твоюжбля!... - скелет заглушил себя второй рукой, похихикивая в ладонь, подошёл к Якапу и показал ему, что нужно вести себя тихо. Малыш, конечно, не понял, но и сам по себе особо громким не был, так что ширококостный подумал, что младенец понял его. Папайрус прошёл в зал, оглядываясь в поисках нерадивого братца, а тот ровно над ним сдерживал смех и обильно потел от прилагаемых усилий. Одна капелька пота соскользнула с гладкой черепушки и с молниеносной скоростью упала на череп младшего. Тот мгновенно среагировал и задрал голову, его глазницы налились гневом, и он снова заорал. - СААААНС!!! - наконец, старший не выдержал и расхохотался в голос, теряя равновесие и управление, благо, успев схватить дитё в руки. Упал он ровно в руки брату, так глупо выглядящему сверху и такому разъярённому сейчас. И высокий наверняка бы накостылял брату за такое наплевательское поведение на здоровье и жизнь себя и ребёнка, если бы в дверь не постучали. - Тебе, блять, повезло! - пробурчал он, с размаху кинул Санса на диван и подошёл к двери, раскрыв её. Там стояла Альфис, закутавшаяся в какой-то длинный старый полосатый шарф, в явно неподходящей и просто маленькой ей шапке, дрожащая от холода и оттого заикающаяся. - Я-я п-п-пр-р-ришл-л-л-ла п-п-п-пог-г-гов-в-вор-р-р-рит-т-ть, - и поднимает свои руки, показывая, что безоружна и пришла только с мирными целями. Но младший скелет, а особенно сейчас, в ярости, не желает слушать учёную и захлопывает дверь прямо перед её носом.