somewhere nearby.

Как только комнату озаряют теплые лучи утреннего солнца, лениво пробивающиеся сквозь тусклые пыльные шторы, неторопливо скользящие по шерстяному пододеяльнику и попадающие прямиком Тэхену в глаз, тот вяло переворачивается на другой бок. Бессонная ночь и три тысячи сто двадцать девять насчитанных овец. Тяжелый вздох. Дрожащая ладонь неохотно тянется за телефоном, лежащим на краю тумбочки, которая стояла около кровати, случайно роняет его разок экраном об пол, другой — себе прямиком на нос. И Тэхен от боли выть готов: настолько больно пришелся удар. Третье по счету за ночь сообщение набирается медлительно, а пальцы еле попадают по сенсорной клавиатуре, случайно путая слова из-за назойливой автозамены. Становится жутко стыдно, и сон как рукой снимает. «Добрался до дома? Не стоило тебе уходить так поздно» «Эй, у тебя все в порядке? Чонгук?» «… Ты уедешь сегодня?» «Приедешь*» Вроде ничего особенного, а все равно приходится уткнуться головой в прохладную сторону подушки и, наконец, завыть вслух, громко, заглушая пронзительные звуки кучкой колючих перьев. А Чонгук-то не приедет и на сообщения вряд ли отвечать станет. И дело даже не в автозамене. Телефон улетает куда-то в другой конец комнаты и звонко сталкивается со стеной, а Тэхен яростно фыркает себе под нос и зарывается глубже в одеяло, скрываясь от слепящих глаза лучей и жизненно-мешающих проблем. Чонгук целуется ничего, отлично даже, словно осознает серьезность последствий. И убегает тоже быстро, словно вспомнив, что в доме остался включенным в розетку утюг. Тэхену совсем осточертело быть ковриком для обуви. У него было все: лучшие друзья, любимый парень, будущее… А что теперь? В случае Тэхена, ноги — это не часть тела. Ноги — его проклятие, невезение и талисман наоборот. Найдется ли на белом свете такой альфа, что по собственной воле, со здоровыми ногами и руками, решится принять такую обузу себе на плечи? За инвалидом нужен присмотр, нужна помощь, а сможет ли Тэхен детей иметь — это уже совсем другой вопрос. Здесь даже не имеет особого значения то, что Чонгук пахнет головокружительно, так, что у Тэхена даже руки неметь начинают; так, что хочется кричать до срыва голоса, а в животе порхают стаи бабочек и такое всякое, как в романтических фильмах описывают. И ничего в этом нет постыдного: каждому хочется почувствовать себя по-настоящему счастливым, стать кому-то действительно нужным и, наконец, обрести значимость. Но не все альфы заинтересованы в крепких отношениях. Вот, например, Чонгук. На улице каждая четвертая пара — не истинные, сведенные судьбой, отвергнутые и подобранные такими же брошенными, с разбитыми в клочья надеждами. Этого Тэ боялся больше всего. Этого, наверное, боится каждый. И, увидев Гука впервые, Тэхен вместо того, чтобы накинуться на шею и запищать тонким истерическим голоском, почувствовал, как вновь падает вниз, мгновение рассекает прохладный осенний воздух, и чувствует, словно вот она, свобода. А затем возвращается в реальность и мгновенно разбивается о землю, на миллионы осколков. Гадать на лепестках ромашки не пришлось, все оказалось именно так, как Тэхен и предвещал. Всю неделю так и пришлось просидеть у разбитого телефона, что моментами выключается без причины — наверное, не стоило кидать его в стену. А еще у дверей в ожидании возвращения блудного бродяги. Захотел — пришел, не захотел — не пришел. Знала бы мама, куда деньги на няньку деваются, озверела бы совсем, отрыла бы Чонгука, где бы тот ни был, и втащила бы по самые не хочу. Но жить в ожидании чуда, в конце концов, надоедает. Тэхен старается двигаться дальше и, как привык, не оглядыватся на прошлое, тем более, когда рядом есть Джин. Но забыть Чонгука оказывается не в его силах. — Пожалуйста, передай это Гук… кхм… — Тэхен пытался говорить ледяным голосом, но в итоге поперхнулся, — Чонгуку, — он протягивает белоснежный конверт с честно заработанными деньгами и где-то раза с десятого все же уламывает Джина бесплатно поработать в качестве посыльного. И каково было удивление, когда горе-посыльный вернулся обратно не только с полной суммой в ладонях, но и — как бонус — с безобразным фингалом под правым глазом. Придется, наверное, записываться на прием к врачу. Тэхену вечно приходят в голову плохие идеи. — Мудак этот Чонгук да еще и сопля! Я ему деньги, а он сразу кулаками махаться, ненормальный. Вот не пойму, как ты с ним под одной крышей уживался, — все твердит Джин. Тэхен помалкивает и игнорирует, продолжает увлеченно вести акварельной кистью по бумаге. — Ты в порядке? Может, перестанешь весь день калякать? Понимаю, что тебе жутко нравится рисовать, но я ведь вижу, что это утомляет. Тэхен звучно хрустит спиной, пальцами рук, и тянется руками вверх, изгибая тело в сторону. — Может, еще предложишь мне перестать дышать? Чем еще, по-твоему, я должен заниматься? — Ну… — говорит, — можешь посмотреть телевизор, или, если хочешь, пойдем прогуляемся. Ты мало того, что напрягаешь спину, так еще и зрение портишь. Неужели тебе все равно на свое здоровье? От подобных фраз Тэхену становится действительно не по себе. Это до ужаса неприятно и отвратительно, словно к тебе относятся, как к ребенку или вообще парализованному калеке. А бывает, что чувствуешь себя живым трупом, на который все смотрят лишь с сожалением, и в этом мире словно никогда не найдется того, кто, наконец, будет относиться к тебе, как к равному. Но даже неприятные колючки в груди не мешают Тэ тепло улыбнуться в ответ: — Без обид, но я, пожалуй, откажусь и продолжу портить себе зрение. — Без обид так без обид, — не настаивает Джин. — Тебе тоже бы не помешало немного практики, ведь экзамен не за горами. — Ты же знаешь, что я не из тех, кто предпочтет посиделки у листа бумаги вместо чего-нибудь еще. Тем более задание на экзамен меня в депрессию вгоняет. — О, так вам уже дали тему? — Тэ разместил кисть за ухом, отъехал от мольберта и внимательно взглянул на Сокджина, протирая руки мокрой тряпкой. — Конечно, еще недели две назад. Натюрморт, свободная тема, а еще… — Ну? — поторапливает Тэхен. — Портрет карандашом… Кажется, с этой частью я рискую провалиться, — Джин тяжело выдохнул и расстроено плюхнулся на диван, пошатывая стеклянную статуэтку на рядом стоящем трельяже. — Не опускай раньше времени руки, Джин, у тебя они не парализованные. Пойди лучше, посмотри на сегодняшнюю дату и купи мне пористый шоколад или, если будет, черный. — С чего бы это? — не понимает тот. — Тебе ведь нужна моя помощь? В запасе времени достаточно прилично, чтобы научить тебя достойной технике. Я бы и на экзамене тебе помог, но ты сам ведь знаешь, что моя сдача в другой день. — Езжай лучше умойся, у тебя все лицо в зеленой краске! Тэхен упорно трет лицо руками, тем самым усугубляя положение, и в итоге, потерпев неудачу, направляется в ванную, и вновь уточняет какой шоколад ему стоит купить. Джин не против, он купит. Тем более, что именно такой исход событий и входил в его планы. Чонгук еще никогда ранее не чувствовал себя настолько хорошо. Этот сказочный запах шоколада мутит рассудок, сжимает ароматом горло и режет, обжигает кожу нежностью. Под боком, в его объятиях ластится, кажется, Чимин, и его каштановые волосы ласково щекочут лицо, а эти глаза! Господи… Тэхеновы глаза… От звонкого будильника Чонгук — весь в холодном поту — мгновенно вылетает из мира Морфея, с колким испугом в груди распахивает глаза и с особой ненавистью бьет по верхней кнопке, так, что та почти отлетает. Чон зевает во весь рот, смахивает слезинки с уголков глаз, с особой неохотой поднимается с теплой постели и, проверяя почту на телефоне, направляется на кухню, ставить чайник. Обычный день, ничего особенного не случилось ни вчера и также не случится и сегодня. На тренировки давно уже забит болт: звание капитана получил первокурсник, наглый первокурсник, который сразу же за свои манеры величия получил в табло. Нельзя сказать, что Чонгука выгнали: он ушел сам, еще и манерно за собой хлопнул дверьми. В планах — отправиться на первую пару, для приличия отметиться у завуча, а после пар, как правило, хотя бы минут десять посидеть за учебником, а затем — Хосок, Намджун и кипящая студенческая жизнь, с шумными клубами, поддельными документами и утренней освежающей минералкой с таблеткой аспирина. Ранее Чонгук старался особо не баловаться алкоголем, но последнее время внутренний голос так и настаивал забыться. Просто так. Наверное, из-за экзаменов. Да и быть божьим ребенком давно не в моде. Из кухни тянется ужасный запах недельного мусора, который Гук каждый раз забывает вынести хотя бы на улицу — еще неделю, и можно будет обвешивать дом полицейскими ленточками, изолировать Чонгука с соседями на пару и в пределах трех километров ходить в противогазах, чтобы не умереть от ядовитых веществ. А может, дело в несвежих носках, что валяются прямо под кухонным столом? Гук неохотно подхватывает их двумя пальцами и бросает в переполненную корзину для белья, которая почему-то тоже оказывается на кухне. Убирать времени не находится. Гук предпочитает либо гулять на всю катушку, либо тратить время с пользой, хоть на эту «пользу» в день уходит от силы минут двадцать. С такими успехами, мечта по имени «сдать сессию на отлично» окажется почти нереальной, но постараться обязательно стоит, хотя бы ради матери. Время тянется серо и медлительно, делать особо нечего. Дни измеряются в новых сообщениях от Тэхена, что, конечно, дико выводят из себя, но заслуживают повторного прочтения. Раз десять как минимум. Но мечтать уже слишком поздно: все испорчено. То, к чему прикладывается чонгукова рука, обязательно однажды портится. — Ну что скажешь? Как тебе мои новые кеды? Классненькие, да? Хосок крутится и ходит туда-сюда, словно модель по подиуму. Новая модель «Найк» буквально блестит, освещая темное помещение университетского коридора. — Ну да, ничего такие. Смотри, чтобы никто не наступил, а то беда будет китайской производительности. — Какая шутка, помогите. Мог бы просто сказать, что сегодня тебя укусила бешеная лошадь, — закатывает тот глаза. Чонгук и правда болтать особо не в настроении, но Хосок мог бы и сам додуматься, что лучше не стоит лезть к студенту за пять минут до экзамена. — Ты меня, вроде, не кусал. — Эй! Ну это уже перебор, — он разворачивается и уходит в сторону туалета. Ну и ребенок! Гук откидывает голову назад, на бетонную стену, и смотрит на наручные часы — три минуты до экзамена. Далеко не уйдет. Стоять на ногах больше нет сил, и Чон присаживается на корточки, устало скрывая лицо в ладонях. Наверное, этой ночью все же стоило выпить снотворного и не мучиться до четырех утра. Ворочался, бегал на кухню за чипсами, миллион раз проверял почту, начал смотреть новый сериал про вампиров, скучный до ужаса, но не до такой степени, чтобы убаюкать. Волнение перед экзаменом — интересная штука. Задания оказываются довольно легкими, диктант написан, вроде как, хорошо. Чонгук не смущается нахваливать свои познания и умения, а Хосок, что уже простил невежество друга, не против послушать и лишний раз повосхищаться, моментами жалуясь на то, что в своей же зачетке ожидает четверку или тройку. Друзья сидят на любимом месте, в саду университета, под деревом, пьют сладкую газировку из ларька через остановку, а Хосок нервно покуривает тонкую розовую сигарету, тем временем, когда Чонгуку совершенно не до никотина. — Малой, у тебя все нормально? Может, я здесь останусь, подожду результаты, а ты сходишь домой и поспишь? — предлагает Хосок, заметив, как Гук, словно хамелеон, начал сливаться с белым забором позади. — Это все из-за дыма твоего противного, чувак, меня уже тошнит. Разве не заметно, что я как бодрый орешек? — Крепкий орешек, — поправляет Хосок. — Не умничай. Чон хотел уже начать возмущаться, но резко передумал и умолк. Наверное, все же дошло, что переговорить самого языкастого никому не по силам. — А что там Джун? — через время интересуется Гук с закрытыми глазами, и Хосок вздрагивает, выливая на себя немного липкого напитка. Думал, что младший уже давно как задремал. — Насколько помню, ему экзамен на час назначили, в корпусе художников. Надеюсь, никому не набьет рожу по пути в кабинет, — отвечает Хосок, не уточняя конкретного имени, но Чонгук-то знает, о ком идет речь. Уж тому мудаку набить рожу точно стоит. — Какие новости, кстати? Вы ведь поглядываете за Тэхеном и этой мартышкой время от времени, как я просил? — Да нихрена толкового от слежки. Они с Тэхеном или вечно дома булки просиживают или… Черт, да они больше ничем и не занимаются! А в универе Джин особо не рыпается, после занятий наркоту толкать не ходит, книги на костре не сжигает. Мне страшно это признавать, но он, кажется, нормальный парень. — Что ты там промычал? — раздражается Гук и впервые за день тянется к сигаретам. О Джине и Тэхене вспоминать лишь так и никак иначе. — Нормальные люди так себя не ведут, Хорс, я знаю, о чем говорю. — Не ведут себя как? Гуки, я не знаю, что ты на самом деле чувствуешь к Тэхену, но как по мне, у тебя просто сперма в голову ударила. Ясное дело, сложно игнорировать ситуацию, когда прямо перед носом уводят намеченную омегу. — Ты на солнце перегрелся? Не беси и, будь добр, пей молча. — Но ты сам попрос- — Пей, блять, молча. Чонгук бросает бутылку в урну и забрасывает руки за шею. Возможно, Хосок прав, а возможно, и нет. Тэхену ведь такой альфа совсем не подходит. Тэхену другой нужен: умный, с характером, чтобы заботился, сильным был. Джин же совсем противоположность: тараторит много, за себя постоять не может, защитить не в силах. А Чонгук может. Но это, кажется, неважно. Гук устал. Он укладывается Хосоку на колени, морщится от пробивающегося сквозь ветви дерева луча солнца и проваливается в сон, чувствуя нежные поглаживания на своих локонах. Непонятно, как так случилось, но спустя двадцать минут Чонгук уже стоит возле корпуса художников, вовсю хрустит костяшками пальцев и, притаившись за широкой колонной у центрального входа, высматривает Джина. Интересно, как поживает его синяк под глазом? Гук надеется поставить с другой стороны такой же, чтобы симметрично смотрелось. — Алло, чувак, я такое узнал! Подслушал сегодня как Джин трепался с одногруппником, и ты даже не представишь, что я услышал! — кричит в трубку Джун. — Господи! Этот Джин хвастался тем, что он снова вместе с Тэхеном! — Ну и что? — не понимает Чонгук. — Снова вместе с Тэхеном, который может совершенно бесплатно нарисовать ему задание на экзамен! Ты вообще представляешь?! — Не понял, — честно говорит Гук и встает с колен Хосока. — Ты хочешь сказать… — Да! Он собирается забрать рисунок и бросить Тэхена, черт побери! Я проследил за ним, он действительно пошел за своей готовой пятеркой к Тэ! Чонгук, ты ведь не дашь Джину так ужасно поступить? — Вот ублюдок, — Гук подрывается с места и хватает портфель. — Буду около художников через минут двадцать, проследи за Джином. Устрою я ему, блять, пятерку. Так история и заканчивается. Хотя, скорее, начинается. Вдалеке довольно шагает Джин, а за ним — Джун, словно агент под прикрытием: в сером капюшоне и кепкой под ним, скрывающей в тени глаза. Хосок, стоящий рядом, тоже не сдерживает эмоции и хрустит пальцами: то ли хочет начистить кому-то лицо, то ли хочет вернуться в университет и дождаться итоговой оценки. Гук затаил дыхание; звук шагов раздается отчетливее с каждой секундой. Стоит лишь вовремя выскочить из-за камня и максимально незаметно для других студентов утащить этого подонка за угол. Хосок шепчет что-то о «бей сразу в живот», но Чонгук не слышит, он и сам прекрасно знает план дальнейших действий. Но все идет не по плану. Когда Сокджин замечает Чонгука, то резко сворачивает в другую сторону и бежит со всех ног, что пятки сверкают. Довольно мудрое решение, думает Гук, но не в его случае, когда бегуна тут же подрезает «незнакомый прохожий». Шума много не поднялось. Такое чувство, что всем вокруг совсем наплевать на окружающих, и если бы Гук пырнул любого прохожего ножом, никто бы и не заметил. Намджун уже заломал тому руки за спину и немедля утащил за поворот. Джин, к счастью, почти не издал лишних звуков. — Вы совсем охренели?! Трое на одного, значит, да? Руки Джина крепко сведены за спиной, щека грубо упирается в холодный кирпич. Кима такой расклад совсем не устраивает, но видно, что подавать слабину он не намерен. — Можете быть свободны, я и сам справлюсь, — обращается Гук к друзьям. — С ума сошел? Я так давно мечтал ему руки повыкручивать! Не смей меня лишать такого удовольствия, — возмущается Намджун. — Я такого же мнения! — поддакивает Хосок. — Какого черта здесь вообще происходит? Вы совсем головой тронулись?! — пытается Джин. — Рот свой лучше не открывай, если это не ответы на мои вопросы! — рычит Гук. Намджун реагирует и вжимает того в стену сильней. — Ты что, сука, сделал Тэхену? — Ничего я ему не делал, — шипит в ответ Джин, дергаясь и пытаясь выбраться. — Не нужен мне больше твой инвалид, забирай целиком, отдаю! — Да ну, как же! Ничего не делал, — смеется Джун. — Я слышал, что кричал тебе Тэхен вслед, я слышал, какими словами ты сообщил ему, что забираешь рисунок и уходишь навсегда! Я все слышал! — Какого черта ты, урод, лезешь в мою жизнь?! — Ты кого уродом назвал? — заступается Хосок и хорошенько, с размаху, дает тому в живот. Удар на крепкие пять баллов. А потом Джин случайно наступает на новые кроссовки… И тут пришлось уже удерживать Хосока. — Не надоело за мной следить? Думаете, я вас ни разу не заметил? — Рот закрой! — взрывается Хосок, замахивается кулаком, но его локоть тут же хватает Джун. Пока в разгаре самый настоящий бессмысленный разговор, Чонгук вспоминает про самое главное — рисунок. Подняв Джинову сумку с асфальта, Гук действительно находит лист бумаги. — У меня экзамен через пару минут, мать вашу, пустите уже! Чонгук снимает резинку и выбрасывает куда-то в сторону, разворачивая портрет. — Тебе же сказали рот закрыть! Ах, черт, у меня ведь тоже… — вспоминает Джун. В руках произведение искусства, работа мастера. Портрет простыми карандашами, работа, наполненная трудом, желанием, чувствами. Портрет Чонгука. — Убери свои грязные руки от моей работы! И, смотря в глубь испуганных глаз, Чонгук, даже не моргнув, рвет бумагу. — Ты что блять! Ты! Что ты, сука, наделал?! Чонгук разгоняет руку и бьет ровно по скуле, больно и мощно, но заслуженно. Конечно, не симметрично со старым синяком, но переживет. — Идем отсюда. Удачи на экзамене, клоун, — ненавистно бросает Чонгук, плюет прямо перед дорогими замшевыми ботинками, сует руки в карманы и уходит.