Famine

Когда Стайлз узнаёт, что в Калифорнии нет волков, то немного разочаровывается: он не знает — почему, просто разочарование поселяется где-то в подсознании и оседает в лёгких. Когда Стайлз узнаёт, что волки в Калифорнии всё-таки есть, просто немного не такие, то радуется этому факту, как дитя воздушному шарику: это так здорово, но совершенно непонятно зачем и когда шарика не станет. Стайлз как-то подсознательно до конца не верит, что происходящее с ним — реально. Самое реальное для Стайлза — боль утраты. Он знает это чувство — морально-физическое — слишком хорошо, чтобы называть его ложным или не уметь распознать. Стайлз лежит на пне, и ему кажется, что оно прорастает через него. Это… странное ощущение. Думать о нём не хочется совершенно. Стайлз давно не видит лиса. Он приписывает это к тому, что ногитсуне куда-то ушёл. Опять. — Джон, пульс замедляется, — нервно сообщает Талия, убирая когти. — Что?.. — ошарашено переспрашивает шериф. — Стайлз умирает, — констатирует Дитон, отсчитывающий пульс у подростка на запястье. — Да вы издеваетесь! Этого не может быть! — Джон начинает орать и метаться: его единственный смысл жить дальше умирает. — Джон, я могу укусить его, если ты дашь согласие, — уверенно говорит женщина, удерживая Стилински за плечи. — Нет! Это против нашего уговора! Против кодекса!.. — яростно начинает Крис, но Джон грубо перебивает его: — Твой грёбанный кодекс не вернёт мне ребёнка! Я плевать хотел на ваш уговор, потому что если она, — Джон указывает на Талию, — способна сохранить Стайлзу жизнь, то я сделаю всё, чтобы отплатить ей сполна! Все замирают. Крис нервно сглатывает. — Талия, — уже куда тише и спокойнее обращается к ней Джон, — я прошу тебя… Невысказанные слова повисают в тишине, мягким пухом укрывая мёртвое тело Стайлза Стилински. Дерек смотрит на Лору абсолютно пустым взглядом, пока та вертит им словно куклой-марионеткой. Она знает это убийственное чувство потери пары. Волк начинает рыть себе могилу, утаскивая душу и рассудок человека за собой — и тогда пути возврата уже нет. — Кора, милая, помоги мне, — тихо шепчет сорвавшимся голосом бета, на себе вытаскивая Дерека из подвала в дом. Девочка быстро подбегает и обнимает брата за талию, не забирая часть веса себе, но помогая удерживать тело и сохранять равновесие. Они вместе доносят Дерека до ванны, где Кора помогает сестре раздеть брата, а потом уходит с поручениями: принести чистую одежду, поставить чайник, расстелить постель… Лора остаётся с Дереком наедине, начиная аккуратно отмывать тело от пота, пыли, запёкшейся крови, от страдания, боли, тоски, одиночества. Она знает — это не пройдёт быстро или бесследно. Но поутихнет, сгладится, зарубцуется. — Лучше убей меня, — еле разлепляет сухие губы Дерек, стеклянным взглядом упёршись в стену. — Я не могу, — шепчет Лора, ласково вытирая волосы от влаги. — Расскажи мне, — просит-умоляет парень, закрывая глаза. Захлёбываясь слезами, она рассказывает, как впервые увидела, как хвостиком ходила, как смотрела преданно-преданно, готовая в любой момент душу дьяволу отдать, жизнь свою к ногам сложить. Как её приняли сначала и сколько радости тогда она испытала, как открылась, как утопала в заботе. Как — «Я устал, Лора. Эти ваши пары не для меня», — оставил одну, уехав из города, как она металась, желая побежать, поехать, поплыть, полететь за ним и в то же время не способная покинуть стаю, родителей, дом. Как чувствовала разрушение связи, как отключалась от мира сего из-за истощения. Как умирала — медленно и мучительно. Как саму себя ненавидела, презирала, боялась. Как потеряла связь с собственным волком, как восстанавливалась, как зареклась кого-то любить. Как грозилась умереть, как клялась, что… Лора нежно обнимает брата за шею, бесстыдно орошая его лицо своими горькими, кислыми, солёными слезами. Кора, интуитивно понимая значимость момента, остаётся за дверью в ванную: не нарушая хрупкой гармонии-связи между старшими братом и сестрой, в то же время находясь рядом, успокаивая своим присутствием, запахом, теплом, сердцебиением, говоря — «Я здесь, я рядом». — Я здесь, я рядом, — словно эхом шепчет Дерек Лоре куда-то в живот, обнимая с силой, захлёбываясь собственными слезами, эмоциями, чувствами, невысказанными словами. Скотт просыпается через полчаса и понимает, что выбрал неверно, когда видит покрасневшие глаза шерифа, отпускающего руку Стайлза Дитона, Талию, стоящую у окна спиной ко всем, и Кристофера, сжавшего руки в замок и непрерывно глядящего в одну точку. Стайлз лежит на пне и видит тонкий светло-зелёный росток, торчащий прямо из его груди, там, где душа и сердце. Чувствует невесомые касания стебельков и листиков по рукам-ногам и лёгкую нервозность ожидания. Лис сидит рядом и мягко перебирает пряди подростка, улыбаясь как-то знакомо-нежно. — Как ты, Стайлз? — голос ногитсуне звучит тихо и обволакивающе. Стилински смотрит в собственное лицо и видит забытые, истёршиеся из памяти черты матери, ему плакать хочется нестерпимо от всего и сразу. — Скажи мне, Стайлз, с кем ты пойдёшь? Подросток смотрит непонимающе, пытается подняться, но стебельки держат крепко, словно стальные цепи. — Куда я пойду, скажи сначала? — отчаянно шелестит Стайлз, чувствуя обжигающе горячие слёзы на щеках. — Туда, — просто отвечает дух, не указывая направления, но Стайлз и сам понимает — куда. — А с кем могу? — Со мной, — улыбается ногитсуне, — или без меня. — И кем же я буду? — В любом случае не собой. — Тогда какая разница? — Так сказать, иллюзия существования выбора. Стайлз закрывает на секунду глаза и ему кажется, что это старое высохшее дерево обнимает его этими своими росточками-стебельками, делится теплом, потому что Стайлзу не холодно, и оберегает, словно собственное дитя. — А с ним можно? — спрашивает Стилински, потёршись о грубую поверхность пня. Ногитсуне фыркает. — Почему ты спрашиваешь у меня разрешение, будто я твой хозяин? — тёмный лис вновь нежно касается скулы подростка. — Я спрашиваю у тебя разрешение как у своей мамы, — отвечает Стайлз. Когда спустя полтора часа Талия слышит чей-то чужой удар сердца, она резко распахивает алые глаза. — Джон, — нервно тормошит она его, уснувшего у неё на плече. — Джон, сердце бьётся. Джон… — шериф не сразу понимает смысл сказанных слов: он уже не надеялся на чудо, начиная осознавать мысль, что его сын мёртв. — Повтори. — Сердце Стайлза бьётся. — Это невозможно. — Тогда странно, что для тебя всё мистическое возможно. Джон ничего не отвечает. Лишь садится рядом с сыном и бережно берёт за руку. Дух замер в удивлении. — О чём ты? — Не знаю, но мне кажется, я частично прав. Ты был со мной с самого рождения, можно сказать — вырастил меня изнутри. Ты часть меня, без которой меня нет. Ты дух, что как-то странно, по-своему оберегает то, что дорого..? — Стайлз произносит это полувопросительно, до конца не уверенный в том, что говорит. — Я иррационально не могу ненавидеть тебя полностью: ты шёл к какой-то цели, не знаю, добился ли ты её, но ты не навредил мне, как мог. Ногитсуне смотрит на подростка странно: без испуга, удивления или интереса, но нахмурившись, ошарашено, недопонимая. — Ты можешь пойти туда со мной, если хочешь, — предлагает Стайлз. — Я до конца не понимаю, что происходит, потому что не чувствую стайной связи с ним, — спешно говорит Талия Дитону, который осматривает подростка вместе с Мелиссой, вызвавшейся помогать в этом театре абсурда. — У него хорошая реакция на свет и ровное дыхание, не требующее помощи аппаратов, — сообщает медсестра. — Пульс тоже приходит в норму и цвет кожи уже не такой бледный, — кивает ей Алан. — Что может с ним происходить? — обеспокоенно спрашивает женщина, беря Стайлза за свободную руку и пытаясь вытянуть боль, но чёрные нити не поднимаются, и обоняние подтверждает, что никакой боли подросток не испытывает. — Сложно предположить, — отвечает Дитон, — потому что мы не знаем, что происходило и происходит у него вот здесь, — ветеринар стучит по собственному виску. — Нам остаётся только ждать и следить за его состоянием. Стайлз резко просыпается глубокой ночью, и его никто не встречает криками «О Боже, ребёнок!», объятиями, слезами: Стайлз абсолютно один в палате. Подросток сглатывает и дышит тяжело и через раз. Постепенно успокоившись, он понимает, что стоит вновь заснуть и отдохнуть. В реальности, в своём теле. Такой случай не часто выпадает в последние дни. Этим же утром его встречают объятия, слёзы и те самые слова. Стайлз улыбается и похлопывает отца по плечу. Оказывается, до момента его пробуждения прошла уже неделя июня, и все его старания не остаться на второй год пошли в топку дьяволу. Это было обидно, потому что несмотря на его состояние ему не сделали исключение, и с сентября он должен будет вновь проявиться в чужом классе для прохождения программы, когда Скотт будет уже в десятом, а Дерек… — Кстати, а где Дерек, пап? — вцепляется в руку отца подросток. Шериф опускает голову: он не готов говорить о Хейлах сейчас. Совсем не готов. — Потеряв связь с тобой, Дерек потерял связь с волком. Сейчас он находится под постоянным присмотром охотников, Дитона и семьи Хейлов. Пока ситуация стабильна и его не собираются помещать… — Джон не может произнести это словосочетание и лишь делает странный взмах рукой. Стайлз понимает. — Но я же вновь здесь… — разлепляя побледневшие губы, шепчет подросток. — Он не почувствовал тебя ни в ночь пробуждения, ни спустя время. Джон не говорит «Мне жаль» или «Ты не виноват», потому что знает — слова бесполезны сейчас, а эти могут ранить ещё больше. Потому шериф лишь обнимает сына, крепко прижимая к своей груди, пока подросток переживает цунами панической атаки. Дни в одиночной палате тянутся медленно и однообразно. Хотя нет. Быстро, стремительно, молниеносно. Короче, со скоростью течения времени. Отвратительно, в общем. Стайлз облизывает свои губы, выдыхает. И думает. Думает, думает, думает!.. Бесконечно, постоянно. Прокручивая всё в голове. Не получается, не сходится, не восстанавливается, не отыскивается. Он тонет, гниёт, тлеет, испаряется. Ничего нет. Господи, ничего нет! Стайлз не кричит, не воет, не стонет. Он молчит, представляя стену в своей голове, увешанную фотографиями вырезками выписками с неровным спешащим почерком, какие-то зацепки, люди, теории, связанные красными линиями. Никаких других цветов. Стайлз выведывает всё, что только ему позволяют узнать: об охотниках, духе, цикуте, Пэррише, своём состоянии. Стайлз чётко видит, что охотники призваны защищать его-человека, и пока он таковым является, то от сверхъестественного извне умрёт вряд ли. (У Стайлза есть теория, что их задача не защищать его, а удерживать от контакта с нелюдьми — он склонен доверять своей интуиции, потому иррационально верит в эту теорию больше.) Семья Хейлов отдалена от него максимально: они заняты Дереком, Лорой, тоже выведенной из равновесия, как понял подросток, а также охотниками. Он сам помещён в больницу как в камеру хранения («Или тюрьму», — добродушно подкидывает внутренний голос) и беспомощен. Стайлз даже не знает кто он. — Какое сегодня число, пап? — спрашивает Стайлз, допивая сок. — Первое, — пожимает плечами шериф. — В смысле? Уже первое июля? — подросток чуть не выплёвывает сок обратно. — Первое августа, ребёнок, — поднимает брови Джон, искренне удивляясь реакции Стайлза. Подросток смотрит на отца огромными глазами, не понимая, как не заметил, что прошло почти два месяца. Ну, ладно, июнь мог близиться к концу, но не мог же он настолько погрузиться в свои воспоминания, чтобы прос… пропустить несколько месяцев жизни! Или мог?.. Стайлз продолжает смотреть на отца и дышать напускно-медленно. Талия несколько раз пытается привести Дерека в палату Стайлза, но тот упорно отказывается, повторяя как заведённый: — Его там нет, мам. В голосе уже не звучит боль, усталость, бессилие. Осталось лишь равнодушие, словно Дерек не просто замаялся повторять одно и то же, он и не хочет даже отвечать. Дерек не выглядит сумасшедшим. Не думает, не говорит, не двигается как сумасшедший. Это приводит всех в ступор, недоумение. Дерек спокоен и, кажется, начинает восстанавливать связь с волком, когда Талия в очередной раз приглашает его навестить Стайлза со словами «За два месяца ты ни разу его не навестил! А он спрашивал о тебе, волновался. Пожалуйста, Дерек…» — Хорошо, — кивает парень, и уже через полчаса они оба стоят у входа в одиночную палату. — Заходи, — мягко толкает его в спину Талия. — Мам, ты уверена, что привела меня к нужной палате? — хмурится Дерек, совершенно ничего не понимая. — Конечно, — удивлённо произносит альфа. — Я здесь периодически бываю, плюс слышу его запах и сердцебиение с дыханием. И если я открою дверь, то увижу его там, — мягко улыбается женщина. Дерек с испугом смотрит, как мать входит в абсолютно пустую палату, начинает щебетать что-то и обнимает воздух на больничной койке. Дерек стоит на месте и не входит в палату, даже когда его мать зовёт внутрь и почти приказывает. Вся комната заставлена растениями, цветущими белыми красивыми венчиками. В палате стоит удушливый плотный терпкий запах дурмана. Кому-то нужно время, и он его выигрывает любыми способами. — Дерек… — неверяще шепчут из-за спины, и оборотень цепенеет, боясь обернуться. — О боже, Дерек!.. — в голосе столько счастья, облегчения, искрящейся улыбки, что Дерек просто не может не обернуться. — Стайлз… — выдыхает Хейл, сжимая подбежавшего подростка в объятиях. — Происходит какая-то чертовщина, — бубнит он куда-то в каштановую макушку. — Я знаю, знаю… — торопливо бросает Стайлз. — Какое сегодня число? — поднимает он голову, глядя прямо в невероятные глаза Хейла. — Двадцать седьмое июня, Стайлз, — серьёзно отвечает Стилински Дерек. — О, святые комиксы! Как я рад, что ещё не до конца спятил! Дерек смеётся, уводя одетого в больничную пижаму Стайлза вон из этого ботанического сада. Волк внутри тянется к паре, но не торопится восстанавливать связь. — До конца месяца нам желательно выяснить, кем же я стал, — жуя бутерброд у себя в комнате, сообщает Стайлз. — Это будет сложнее, чем ты думаешь. — Не сложнее, чем обвести самого себя вокруг пальца, — проглатывает еду Стилински, кладя голову на плечо рядом сидящему оборотню. Июнь встречает солнечными деньками и тёплым ветром.