Famine

Стайлз думает о том, кто он. Его отец — обычный человек, мать — необычный друид смешанной крови. Стайлз, вроде как, обращён альфой Хейл, Стайлз однозначно сосуд для духа. Стилински кажется, что он просто набор каких-то мало значимых фактов. Стилински кажется, что он никогда не найдёт ответ на свой вопрос. Подросток понимает, что остался человеком, значит, что-то перекрыло яд оборотней, сработало как защитный механизм. Он тянет эту ниточку дальше, связывая с тем, кто его мать, и... Неметоном, деревом, прорастающим сквозь него, может, он друид? «Алан Дитон уменьшенная копия, чёрт возьми», — бурчит Стайлз. Тёмный маг? Ведь лис внутри него не белый и пушистый кролик-покровитель продолжения рода. Подросток задумывается. В какой-то определённый момент произошло что-то подобное инициации — он перешёл на другой уровень, перестал быть просто человеком. Он стал тем, кто может общаться с духами. Стайлз решает, что шаман — вполне подходящее название для его состояния сейчас. Что делают шаманы? Лечат? Курят травку? Общаются с предками? Видят будущее? Стайлз гуглит и думает. Что нужно духу? Жертва. Ногитсуне — высший или низший дух? Если он убивает, питается страхом, кровью — низший. Чем можно заменить эти подношения? — Подношения от сердца? — читает Стайлз про то, что душевность ценится выше традиций и канонов. Душа. Духи — умершие души, ищущие тепло, которое потеряли со своей смертью. Подношение — сам Стайлз, убийства — поддерживающая подкормка, чтобы дух существовал в его теле. — Допустим, меня защищает дерево... я не могу принести его в жертву, потому что это не моё, я не имею права распоряжаться этим. Умереть мне не даст дух, убить кого-то ещё... Это недопустимо. Где выход?.. — Дерек, дух же может перерождаться? — спрашивает подросток вечером в четверг второй недели июля. Стилински незаметно живёт у себя дома, не спеша ослаблять действие дурмана, которым окутано по меньшей мере человек десять, ему это на руку. Это бесценное время. — Ты имеешь в виду то, что он может становиться тёмным и светлым? — оборотень сидит на полу, откинув голову на кровать подростка, откуда тот бездумно поглаживает голову волку. Стайлз кивает, продолжая увлечённо смотреть в потолок. Дерека несказанно радует тот факт, что он всё-таки не нормальный человек. — Почему нет? Большинство вещей в жизни имеет две стороны, вполне логично предположить, что дух может быть в двух ипостасях. — Его можно... — подбирает слова Стилински, — ...перевернуть? — Хейл неопределённо передёргивает плечами: он понимает мысль подростка, но никогда не слышал о подобном. — Если бы мы смогли сделать так, чтобы он стал светлым, то его можно было бы не изгонять. — Стайлз чувствует накатывающее возмущение Дерека через тонкую нить связи, которая вновь начала срастаться, как ни противился оборотень. Стилински просто продолжает озвучивать свою мысль, заглушая рык волка одним тихим выдохом, — Ему одиноко. Я понимаю его. Дерек захлёбывается. Его окатывает тоской, тянущей болью в самом сердце и удушающим запахом одиночества, который выжигает дотла всё, словно разъедая слизистую. В Стайлзе не меняется ничего: ни ритм сердца, ни дыхание, ни мерное поглаживание по голове оборотня — ничего. Подросток лишь перестаёт смотреть в потолок, закрывая глаза. — Привет, — тихо шепчет Стайлз. Неметон делится своим теплом, заботливо-нежно обвивает запястья подростка, пока Ногитсуне стоит в стороне. Он всё ещё отдалённо похож на Стайлза, но начинает приобретать чужие черты: губы становятся тоньше, тело вытягивается сантиметров на семь, кожа сереет. — Привет, — хрипит лис. Он выглядит уставшим и отрешённым. — Глупая затея. Люди не меняются. При всей парадоксальности мира есть вещи неизменные, постоянные. — Ты ведь не человек, — отмахивается Стайлз и понимает, что лис впервые не говорит с ним загадками. Он знает о Стайлзе больше, чем он сам; знает о жизни больше, чем Смерть; знает, что видит насквозь всё. В любом мире Ногитсуне — беспризорная душа. Ей некуда вернуться, не о ком заботиться, некуда деть свою силу. Ей негде набрать сил, негде чувствовать себя защищённой. Пустота и одиночество. Возможно, Стайлз один из тех немногих, кто понял это. — Ты не хотел убивать её, — говорит Стилински почти легко, голос мягкий и простивший. Подросток улыбается грустно, а слёзы стоят крупными каплями в глазах. — Это твоя природа, ты просто не можешь контролировать это: как оборотни трансформацию в особо сильные полнолуния. Ты отсрочивал, оттягивал этот момент, поддерживал её и меня. Заботился. Я чувствую узы семьи с тобой. Ты боишься потерять свой сосуд, потому что опять будешь где-то и один, потеряешь эфемерное тепло, которое ты ощущаешь, живя в чьём-то теле. — Ты какой-то очень глупый, — хмыкает Ногитсуне и поднимает угольно-чёрные глаза прямо на Стайлза. У того кленово-карие глаза Клаудии. — Как можно верить духу, который убивает, живёт в твоём теле и стремится сломать тебя пополам? Духу обмана и лжи? — Возможно, это потому, что раньше ты был лисом-хранителем: был защитником дома, заботился о людях и любил правду. Лис-ёкай. Где-то в азиатских странах ты имеешь смешное, но милое название, а если говорить просто — ты был домовым. Что случилось с твоим домом? Где ты жил? Дикий лис застывает с широко распахнутыми глазами и пытается сделать рваный вдох. Картинки мелькают быстро, и некое подобие трансформации проходит по его телу. Дом... — Мой дом...Его срубили. Ты сидишь на останках моего дома. — Ногитсуне улыбается еле-еле и медленно приближается к Неметону, который словно заботливые руки протягивает свои тонкие, хрупкие прутики-веточки к ребёнку. Своему старшему ребёнку, чьё имя давно забыто. — Неметон не всегда был таким, ты знаешь. Когда-то в кроне, на массивных и крепких ветвях был построен дом, где жили дети Неметона. А сам Неметон трепетно относился к миру и своему покою... Он любит меня даже таким, представляешь?.. — Ногитсуне смеётся немного нервно и надрывисто, выдыхает со свистом и падает на колени перед свои родителем, как провинившееся дитя. — Правду нужно сказать себе самому, чтобы понять, что лжёшь. — Стайлз достаёт словно из воздуха миндальное печенье, которое приготовил сегодня утром. — Я жертвую, то есть — приношу в дар, семейное тепло и спокойствие, Дей. Ногитсуне лишь берёт печенье и надкусывает. Стайлз проваливается обратно, в реальность, уже не видя дёрнувшихся уголков губ лиса. Дерек внимательно смотрит на Стилински и сопит. Хейл считает, что пора бы снять чары дурмана с его семьи и отца Стайлза, Стайлз в общем-то не против, но совершенно не знает — как. — Дерек, давай просто выкинем все эти цветы? — отчаянно предлагает подросток, улыбаясь крайне неуверенно. Хейл смотрит на него, как на придурка. — Ну, правда, что нам мешает? — То, что такие цветы нельзя просто выкинуть, — рычит Дерек, сощурив глаза. Почему его человек такой наивный? Почему не понимает простых вещей? Почему до сих пор не начал поиски разрешения проблемы? Почему тянет время? — Что-то происходит, Стайлз, но ты не говоришь мне об этом... — выдыхает парень, опуская голову на руки. Талия продолжает приходить в больницу, где в заполненной дурманом палате никого нет; Джон продолжает ночевать в участке, чтобы не сорваться и не начать пить; Скотт продолжает периодически звонить ему, спрашивая о каких-либо изменениях; Алан продолжает смотреть — всматриваться — странно-внимательно... Дерек очень устал от всего этого. Оборотень истощён. На него давит несвобода. — Завтра я уничтожу цветы, — еле разлепляет сухие губы Стайлз, — Я обещаю, Дерек. Хейл лишь смотрит в ответ внимательно, кивает несколько раз, будто не веря, и сглатывает вязкую слюну. Парень смотрит на своего человека и осознаёт, что перестаёт его понимать. Дерек не понимает их взаимоотношений с духом, не понимает, как разрешить сложившуюся из-за лиса ситуацию, не понимает, как ему вести себя с этим Стайлзом, не понимает, что думает по этому поводу волк... У него голова кругом постоянно. И полное отсутствие жизни. Стайлз чувствует давление на себя: на него давит Дерек, Неметон, обстоятельства, время. Лишь Ногитсуне даёт свободу действий и возможность принять решение неспеша, обдумать его. Стайлз думает, что пошлёт всех в далёкие страны, когда всё закончится, и уедет в закат вместе с лисом. К сожалению, ещё ничего не окончено: надо снять дурман, рассказать произошедшее, подтасовать некоторые факты, чтобы выйти хотя бы полусухим, и как-то выжить... — Как снять чары? — спокойно и устало спрашивает подросток, лёжа на коленях дикого лиса, чьи волосы почернели, а пальцы стали тонкими и длинными, как у пианиста. Очень красивые пальцы, которыми тот так приятно перебирает непослушные вихры Стайлза. Стилински решает, что встречаться с Ногитсуне ночью — идеальный вариант: никто не заподозрит его в этом общении, это не сказывается на его здоровье, а после утомительного дня для ещё не восстановившегося Стайлза, нежная забота лиса — самое лучшее, что тот себе только может представить. — Дурман хорошо разросся там, потому не бери туда волка с собой: попадёт под чары и не заметит, — Стилински послушно кивает, протягивая руку Неметону — Древо Жизни очень любит тактильные ощущения, а ещё любит подростка — так говорит Ногитсуне, — потому охотно делится своей силой, восстанавливая здоровье шамана. — Дыши через влажный платок и тоже долго там не находись, делай несколько заходов, чтобы успеть немного продышаться. — Стайлз вновь кивает и нежно улыбается словам лиса. — Ты начинал изучать руны, верно? Тебе понадобится очищенная вода и руна Феху на тыльной стороне ладоней: просто вынеси цветы куда-нибудь, где тебя не увидят, нарисуй Феху и облей цветы водой из рук. Поддерживай руну в читаемом виде. — Здесь тихо и очень спокойно, — бормочет Стайлз не к месту. Ему не хочется уходить. Стилински готов остаться здесь и не возвращаться в реальность. Ногитсуне лишь хитро улыбается и выводит руну Альгиз за ухом Стайлза. Подросток просыпается от будильника и решает, что слегка пасмурная погода — подарок для него. Сегодня вторник, значит, Мелисса дома; насколько знает Стайлз, Талия приходит после четырёх — время есть. Подросток завтракает и спешно собирает рюкзак. Когда Стилински подходит к больнице, то понимает, что прошла уже половина второго месяца лета. Он не знает, чем он шокирован больше: скоротечностью времени, тому, что он сам реально существовал из прошедшего почти года с момента встречи с Дереком от силы месяца четыре, кардинальным переменам в общении с его окружением или всё-таки тому, что у него потерян целый год. Он вновь пойдёт в девятый, вновь останется один в незнакомом окружении, вновь вернётся к врачам и вновь будет думать, как прожить еще хотя бы месяц. — Тебе шестнадцать Стайлз, а ты уже купаешься в дерьме... Обычно люди накапливают такое в течение жизни, но тебе же надо успеть прожить жизнь в короткие сроки, правильно, незачем растягивать удовольствие, — он зло ворчит и кутается в рубашку, накинутую поверх майки. — Умрёшь молодым, как какая-нибудь рок-звезда. Во всём ищи свои плюсы, Стайлз! Он заходит в здание с чёрного входа, которым они иногда пользовались со Скоттом, чтобы без лишних свидетелей пройти в смотровую знакомого доктора, когда Стайзу становилось хуже. Стилински направляется к «своей» палате и надевает чуть влажную повязку на лицо: в палате душно и дурманяще сладко, что тянет блевать, подросток берёт один горшок под мышку и два других в руки. В коридоре достаточно людей: уже начались часы приёма, медсёстры обходят палаты, больные, которым разрешено вставать, разминают залежавшиеся мышцы — и Стайлз молится, чтобы никто не остановил его, не заставлял объяснять, что происходит. Он оставляет горшки в достаточно свободной подсобке, что недалеко от чёрного выхода, и идёт за второй партией. Он понимает, что надо отдохнуть, немного подышать свежим воздухом и обновить повязку, когда начинает кружиться голова и проходящие мимо него люди приобретают странные черты. Когда подросток стоит на улице, он задумывается о том, что его действительно никто ни о чём не спросил. Абсолютно никто и совершенно ни о чём. Словно его там и не было. Стайлз решает подумать об этом после того, как закончит с дурманом. Стайлз вообще решает думать после. Кадки и горшки неровными рядами стоят на полу, столе, полках, перемежаясь с тряпками, моющими средствами и тихим шёпотом Стилински. Подросток рисует водостойким маркером Феху на левой и немного кривую — на правой, надеясь, что всё получится. Выливает немного заговорённую и специально очищенную со вчера воду в ведро, которое тщательно промыл до этого, и с выдохом набирает её в ладони-лодочки. Подросток аккуратно тонкой струйкой выливает холодящую руки жидкость на первый цветок. Сначала ничего не происходит, и Стайлз боится, что ничего не получилось, садится на корточки и стонет. Он поднимает глаза, потому что видит сизый дым: дурман словно сначала увядает, а потом тлеет, оставаясь пеплом в горшке. Стилински ликует как никогда, словно он выздоровел и увидел маму. От проскользнувшей мысли он немного грустнеет и кладёт руку на солнечное сплетение: «...Вселенная есть бесконечное повторение этого цикла», — отдаются эхом давно сказанные Дитоном слова. Альгиз бледно светится серебром. Стайлз заходит за отцом в участок и знакомится с Пэрришем. Молодой человек, оказывается, раньше жил здесь, а потом поехал в военную академию, откуда сразу попал на горячие точки. Что военный делает в полицейском участке Стайлз решил не уточнять. Подросток решает узнать, как продвигается расследование, а Джордан, зацепившись за фамилию Хейл, запинается и уходит за кофе. Джон, отошедший от шока, подсаживается к сыну и проводит рукой по лицу, словно смахивая последние паутинки дурмана. — Сколько ты уже не в больнице? — Весь июль. Я был дома, — поспешно добавляет подросток. Джон кивает и притягивает сына к себе одной рукой. — Приготовь сегодня ужин с Дереком. И пусть Талия тоже подойдёт. — Стайлз кивает и пробегает внимательным взглядом по Джордану. Стайлз чистит картофель, пока Дерек нарезает мясо, на маленькой кухне Стилински тихо. — Я думал... — начинает Дерек. — Как видишь, — перебивает его подросток и выдыхает обречённо. Что-то в их связи с Дереком потеряно: Стайлз не чувствует к оборотню ничего. Этот человек просто есть, он просто рядом сейчас. Стилински не чувствует тепла, не чувствует потребности коснуться, услышать голос. Ему неудобно, неуютно, даже неловко рядом с Дереком. И подросток знает, что волк чувствует это. — Нам... — начинает Хейл. — Нет! — резко обрывает подросток, — То есть... да. Просто... Просто не сейчас, не сегодня, ладно? — умоляет он. Дерек кивает. Тишина, звеня, замирает в доме. Тихо звенят-стучат приборы, мерно-нервно бьются сердца, негромко звучат разговоры между Джоном и Талией, между Талией и Дереком, между Стайлзом и Джоном, даже между Стайлзом и Талией, разговоры ни о чём и обо всём — отвлекающие и создающие обстановку, что всё хорошо. — Когда сошёл дурман, какие мысли образовались у вас в голове? — обрывает Стайлз обсуждение нового законопроекта, подросток неспеша накалывает кусочек сочного тушёного со специями мяса и отправляет его в рот, начиная тщательно и с удовольствием пережёвывать. Джон и Талия замирают, Дерек смотрит на них выжидающе. — Будто я только что просмотрел короткий фильм со своим участием, а потом мне показали правду, — отмирает Джон, пытаясь верно передать то, что с ним произошло. — Словно кто-то хлопнул в ладоши, и я вернулась в реальность после сна, — кивает в подтверждение Талия. — Вы знали, что со Стайлзом? — интересуется Дерек. — Ты словно догадывался, но до конца не верил, а потом тебе предоставили факты, которые подтвердили догадки... Дальше вечер проходит тихо и по-семейному. Стайлз решает не поднимать тему о Джордане Пэррише. Стилински полностью выдохся за этот вечер. Он лежит звёздочкой и проваливается. Открывая глаза, он видит возмужавшего лиса, чьи волосы стали доходить до лопаток. — Здравствуй, — шепчет Ногитсуне и наклоняется, чтобы мягко поцеловать в лоб. — Здравствуй... — вдохновлённо-трепетно лепечет смущённый Стайлз. Дух лиса выглядит совершенно непохоже на него, Стайлза, это молодой мужчина с удивительными лисьими глазами цвета бездны, без единой родинки на серо-серебряной коже и органичным жилистым телом, скрытым мягким грязно-голубым свободным вязаным свитером на одно плечо — казалось бы, подобные вещи не должны прибавлять мужественности и спокойной самоуверенности, которая читается во взгляде, позе, ауре лиса, — и чёрными джинсами. Больше всего Стилински забавляют тонкие браслеты с монетками, медальонами, бусинками на запястьях Ногитсуне и то, что мужчина босой. Что-то постепенно зарождается, какие-то странные симпатии и взаимоотношения между шаманом и лисом, которые Стайлз не хочет ни понимать, ни признавать, ни анализировать. К чертям и адским гончим. — Дей... — зовёт подросток и протягивает руку мужчине. Стилински смотрит с трепетом, волнением и ожиданием какого-то чуда. — Ты мой бог, Дей... — закрывает руками глаза Стайлз и надрывно стонет. Дикий лис сидит на краю пня Неметона и лучезарно улыбается. Стайлз не приезжает к Хейлам как прежде (хотя это прежде было так давно, что его почти и не помнят), не видится с Дереком и отсрочивает необходимый им обоим разговор как только может. Дерек сидит под окнами Стайлза как прежде (хотя это прежде было так давно, что оно напоминает вечность), не видится со стаей и отсрочивает свой отъезд как только может. Ногитсуне находится в корнях Неметона как прежде (хотя это прежде было так давно, что он наслаждается этим моментом), не видится с сёстрами-норнами и отсрочивает попадание в Нильфхейм и перерождение как только может. Проходит неделя и у Стайлза вновь начинаются головные боли, которые проходят только тогда, когда его лба касается прохладная ладонь Ногитсуне. — Стайлз, — ласково зовёт лис. — Мм? — откликается подросток. — Мне нужна же... подношение, — вовремя исправляется мужчина. — Хорошо, — легко отвечает Стилински. — Что ты хочешь? — Что-то ценное и достаточно весомое, — расслабленно говорит Ногитсуне, про себя добавляя: «Чтобы я мог остаться здесь ещё». Подросток кивает, переплетая пальцы с духом и целуя его тыльную сторону ладони. — Я понял, Дей, — шепчет он. — Я понял. — Дерек, — произносит Стайлз, сидя на своей кровати, — нужно поговорить. — Стилински слышит звук, будто что-то приземлилось на подоконник и спустилось на пол комнаты. — Я готов. — У нас ведь больше нет связи, да? — как-то странно говорит Стайлз, закусывая нижнюю губу. Хейл долго не отвечает. Он просто не знает, как и что ответить. Как сказать Стайлзу, что со стороны Дерека связь есть, что она пожирает его изнутри, что волк внутри воет от беспомощности и отчаяния, от чувства и осознания ненужности. Как сказать, что изменения происходят в самом Стайлзе, что это он выключил, оборвал их связь? Как Дереку узнать, как жить дальше со всем этим? Как вырвать эту дрянь под названием сердце, которое бьётся только тогда, когда Стайлз рядом, как избавиться от трупа души, которая плачет и ноет постоянно, как выбить чушь, скрывающуюся по именем «мечты», из своих мыслей и головы? Как?!.. — Да, Стайлз, у тебя со мной больше нет связи, — обречённо шелестит оборотень, теряя все краски комнаты Стайлза, запахи эмоций Стайлза, теряя самого Стайлза. — Прости, — искренне выдыхает Стилински, касаясь пальцами чужой руки, — Передай Лоре, что я такая же тварь, как и Пэрриш. Уезжайте вместе, Дерек. Хейл лишь слегка сжимает родные пальцы в своей руке и кивает, выпрыгивая из окна и растворяясь из жизни Стайлза Стилински. — Моя жертва — связь с Дереком, — уверенно говорит Стайлз. Дух улыбается и плотоядно облизывается, прикасаясь к щеке Стайлза. Весь морок и чары сходят, и Стайлз чувствует оглушающую пустоту. Он кричит, срываясь на хрип, потому что его ломает, ему на живую органы выдирают, стирают внутренний стержень в стружку и оставляют без смысла жизни. Ногитсуне убирает руку, смотря на целого Стайлза, по щекам которого текут слёзы, а в глазах — полная отрешённость. Стекло. В этом странном мирке, где есть живой пень, тёмный дух и простой мальчик фантастически ничего не изменилось. Просто подросток теперь сломлен, дух силён и един с Неметоном — адски пугающая ядерная смесь. Июль приносит с собой выжигающее солнце и ураган перемен.