Days Gone Bye

      В темноте комнаты мрачные, похоронные лица братьев свидетельствовали об их дерьмовом расположении духа, и гнетущая тишина, разбавленная лишь звоном столовых приборов да шумом работающего телевизора, мучительно давила на барабанные перепонки. По ящику приглушенно вещали новости о цепочке землетрясений на западе Японии, и Учихи старательно делали вид, что едва слышимая речь диктора имеет для них хоть какое-то значение. В тщательно зашторенные окна слабо бился тусклый утренний свет, и в тонкую щель между полами тюля, бережно оставленную Итачи, проникал единственный лучик солнца. Над круглым столом, за которым, неуютно молча, расположились братья, висела одинокая лампа, выключенная и пыльная. Стояла натянутая атмосфера, а в воздухе дамокловым мечом парил неоконченный скандал.       Саске угрюмо ковырял вилкой яичницу, подперев щеку рукой и бездумно прожигая взглядом тарелку. Рядом с ним — пепельница с двумя окурками и кофейная чашка. Изредка он подносил её к губам, но, судя по его постному лицу и образовавшейся меж бровей морщинке, кофе ему не очень нравился. Он пил его по обязанности, чисто механически, чтобы просто убить время. Иногда, словно вспоминая о чём-то, Саске менял положение тела: то ёрзал на стуле, усаживаясь поудобнее, то устраивал локти на столе, но ни на минуту не отстранялся от тарелки с едой. Напротив него сидел Итачи и обыденно завтракал, тщательно прожёвывая пищу. Он явно медлил, оттягивая будущий разговор, и по тому, как старший периодически смотрел на брата, можно было понять, что надвигающийся диалог обещал быть не слишком приятным: электричество между ними так и сквозило агрессией. Накануне они крупно повздорили, и осадок после очередной стычки ещё болезненно свербил их обоюдную злость.       Наконец, когда затянувшееся молчание стало практически невыносимым, Итачи, аккуратно отложив завтрак в сторону, впился в брата выразительным взглядом. Саске физически ощутил его внимание и, недовольно поджав губы, принялся нервно барабанить пальцами по столу. Спешить он явно не собирался, и тогда Итачи взял инициативу на себя.       — Я уеду ненадолго. По работе, — ответной реакции не последовало, и внешне Саске всё так же оставался безразличным. Итачи осторожно добавил: — А может, надолго. Как получится.       На лице его младшего брата не дрогнул ни один мускул — он лишь лениво откинулся на спинку стула и, чуть прищурившись, взглянул на Итачи с каким-то недобрым блеском в зрачках. Мгновение он размышлял, что рассердит того больше: холодное равнодушие или гневный укор, и, не отрывая свой колючий взор, саркастично усмехнулся. Полумрак помещения ещё больше оттенял его чёрные волосы и залёгшие под глазами тени, а кривая усмешка, рассекающая мучительно красивое лицо, придавала тому какой-то дьявольский облик. Он мелко дрожал, и с первого взгляда было понятно: Саске на грани. Итачи запоздало заметил, как по коже пробежали мурашки.       Решил избавить себя от лишних проблем, старший брат?       — Ну ступай, нии-сан. Отпускаю, — едкая интонация его голоса так и кричала о том, что если Итачи хотя бы посмотрит в сторону выхода, то будет пенять на себя.       На лице Итачи ноль эмоций — ни радости, ни досады. В глазах — тонкий ум, движения плавные, не рваные. На теле свободно лежит тёмная футболка, вдоль плеча — идеально собранные в хвост волосы. На левом запястье красуются неброские дорогие часы; пальцы тонкие, с ухоженными ногтями. Вся его внешность будто без единой погрешности, полная умиротворения и незаинтересованности. Словно происходящее касалось его в последнюю очередь. Это раздражало. То, что он такой красивый и бесстрастный.       Я не должен был поддаваться эмоциям, Саске.       Он не позволит Итачи бросить его, так просто решить чёртову задачу, словно их отношения — сущий пустяк, блядская случайность. И то, что Итачи нарочито подчёркивал своё равнодушие, распаляло Саске ещё больше.       Мы совершили ошибку, Саске. Извини меня.       Он стиснул кулаки, чувствуя, как к горлу подкрадывается душащая ярость, а лицо кривится в изматывающем гневе. Его уже мутило от скапливающейся злости, и в висках лихорадочно пульсировало состояние аффекта.       Так будет лучше для нас обоих.       В эту минуту он так злился на Итачи, так отчаянно его ненавидел, что хотелось подойти к нему вплотную и разбить это спокойное лицо о плоскую поверхность столешницы. Чтобы маска сдержанности треснула и облупилась, открывая то, что он прятал за напускной степенностью. В глазах опасно двоилось в исступлении, и Саске успокаивающе прикрыл веки, стараясь выровнять дыхание. В противовес ему Итачи, мастерски управляющий собственными эмоциями, апатично изучал всю палитру братского безумия и чему-то грустно улыбался краешком губ.       И почему всё так сложно? Они не должны вести себя как придурки. Всё намного проще. Раз. Два. Пли.       Саске не успел понять, как оказался над братом. Он лишь почувствовал, как в жилах закипела кровь от странного мрачного чувства, глухо стучавшего по его сознанию. Оно не предвещало ничего хорошего, и Итачи, поднявший на него вопросительный взгляд, сразу всё понял. Нет, его лицо не исказила гримаса ужаса или отвращения — он устало прикрыл глаза, словно ожидал подобную кульминацию и ждал, скорее всего, с опаской. Но в моменте Саске было плевать. Это индифферентное спокойствие больно било по нервам и казалось ему невыносимым. Он бы дорого заплатил, чтобы сбить с Итачи безучастное выражение, и, пока это ужасное чувство вседозволенности пожирало остатки его разума, ему всё казалось правильным. Саске решительно схватил брата за хвост и плотно обмотал им кулак. Наверное, это было неприятно, но он успел распрощаться с рассудком, когда после пьяного секса его бросили, словно дешёвку, и эта ярко горящая обида заставила его с силой потянуть Итачи за волосы, поднимая напрягшееся тело со стула. Тот смотрел холодно, с притаившимся в зрачках презрением. Никакой боли. Никакой мольбы. Обнажённое пренебрежение.       Секунду они сошлись в битве взглядами, пытаясь вложить в них всю свою злость и узнать, кто кого, а потом Саске смазанным резким движением приложил Итачи виском по столу и завёл ему руки за спину. От удара головой громыхнула посуда, и чья-то кружка упала, прокатившись по столешнице. Саске со скотской ухмылкой на губах следил за тем, как покорно сейчас выглядел его брат: нагнутый прямо на кухонном столе, где минутой ранее они пытались завтракать, со скованными руками и волосами, терпко пропитанными остывшим кофе. Он перевёл взгляд на узкие бёдра и без удивления осознал, что хочет его. Медленно нагнувшись к лицу Итачи, Саске чуть приподнял его, по-прежнему крепко стискивая копну волос, и с садистским удовольствием плюнул — густая слюна опустилась на висок и тягуче потекла по щеке. Итачи покорно стерпел и это. Лучше бы кричал.       Саске проворно стянул с него штаны, пальцами подцепив бельё, и в следующее мгновение уже шарил по его ягодицам. С минувшей ночи на ней остались яркие отметины, избороздившие собой всю округлость, и младший, тяжело дыша, оставил парочку новых. Горячее тело вдавливалось сверху, прижимая Итачи к столу, и это заводило ещё сильнее. В следующее мгновение он уже без обиняков проталкивал в брата свои пальцы. Итачи сдавленно промычал, чувствуя чужое проникновение, и Саске захотел его, такого холодного и бессильного, захотел с убийственной силой, и этого было достаточно, чтобы напрочь снести ему крышу. От переизбытка ненависти и желания всё тело дрожало, а голова кружилась, но он упорно растягивал его треморной рукой. Он не мог не думать о том, к чему всё стремительно приближалось, и с каждой секундой его почти болезненная эрекция опасливо грозила взорваться. Тянуть не было смысла. Саске одной рукой приспустил брюки и резко вошёл. Послышался вскрик. Итачи было больно. Он мучительно стонал не от удовольствия; ему явно не нравилось происходящее, а это, в свою очередь, неожиданно нравилось Саске. Нравилось грубо толкаться, волоча лицо брата по жёсткой лакированной древесине, и ловить каждый его болезненный вздох. Чувствовать, как плотно он облегает его член, и в очередной раз севшим голосом просит остановиться. Ощущать, как кожа Итачи покрывается испариной, осязать его волнение собственными пальцами и продолжать резко входить в его обмякшее тело. Ублюдочно, жестоко. Возбуждающе. Он так любил его. И так хотел. Когда тот в очередной раз застонал, Саске потянул брата за хвост, прижал к себе и протолкнул испачканные пальцы в нежную полость его рта, сдавливая подушками горячий язык. Блять. Саске забыл себя. Забыл, где он и кто. Он лишь двигался по инерции, прижимал к себе впавшего в равнодушную агонию Итачи и жарко целовал того в шею, пока вся смесь его бешеных чувств не вылилась наружу. Он кончил, замарав бедро Итачи белёсой спермой.       И всё закончилось. Дымка безумия растворилась в воздухе, оставляя после себя лишь голую реальность. Осознание случившегося накатило сразу же, выталкивая из лёгких воздух, точно волной. Сумасшествие исчезло так же быстро, как и нахлынуло. В настоящем мире Учиха Саске только что изнасиловал родного брата.       Он осторожно перевернул того на спину. Итачи молчал, и это пустое выражение его лица сокрушительно давило Саске на сердце. Он дрожал, схватив одеревеневшее тело обеими руками, и впервые в жизни испуганно заглядывал в эти полые, будто мёртвые глаза. Они ничего не выражали: ни обиды, ни злости, ни разочарования, — лишь одно большое вселенское 無. От ноющей совести и злобы на самого себя набивались слёзы, и самоуничтожающая боль в груди пульсировала так сильно, что казалось, ещё чуть-чуть — и он свихнётся окончательно. От ужаса, сковавшего всё его тело, хотелось выть в голос, и Саске с усилием подавил вырывающийся наружу всхлип. Он с неприкрытым ужасом смотрел на своего брата, всегда такого доброго, мягкого, такого… Любимого. И сейчас Итачи отрешённо распластался по столу, весь в ссадинах и багровых отметинах. Внутри ему, наверное, в сто раз хуже. От осознания в области сердца что-то надломно ёкнуло и сжалось, заставило Саске с силой тряхнуть брата за плечи и, ища нежного утешения, подтверждения того, что всё не может быть настолько хуёво, наспех прижаться ртом к чуть раскрытым губам Итачи. Он целовал его так долго, отчаянно и безответно, словно неживую куклу, и всякий раз боялся сделать что-то не так. Внутри него всё сгорало от раскаяния и страха, и ему казалось, что в какой-то момент он вспыхнет по-настоящему. Мерзкий внутренний голос шептал, что сгореть и сдохнуть — это лучшее, что может произойти с ним, и Саске, плотно сжав глаза, отринул мысли прочь. Он медленно отстранился, осторожно заглядывая в лицо Итачи из-под ресниц, и с ужасом заметил в них ледяную злость. В следующее мгновение его легко, но твёрдо оттолкнули от тёплого тела напротив. Итачи осторожно, морщась при каждом движении, сел и, вперившись в младшего брата тяжёлым, сковывающим взглядом, молча принялся стирать с себя сперму клочком использованной салфетки. Саске обречённо рухнул на стул рядом и закрыл лицо руками. Хотелось плакать, по-детски надрывно и горько, но вместо этого он с силой прикусил губу. Казалось, он трахнул брата, а в итоге поимел самого себя.       Вот жалобно скрипнул стол, кротко всплакнула расшатанная половица, и при встрече с раковиной зазвенела посуда; потом наступила оглушительная тишина, и Саске распахнул глаза. Кухня встретила его темнотой и одиночеством. В соседней комнате прогремела дверь, раздались негромкие шаги. Послышался звук открывающегося замка на чемодане, отворились дверцы шкафа. Раздались неторопливые движения, и он затравленно опустил взгляд на свою нетронутую яичницу и кофе. Так обычно люди остаются одни. Чисто машинально Саске протянул трясущуюся руку к остывшей чашке, неумело пригубил, расплескав жидкость по столу, и, когда горьковатый привкус опалил горло, с удивлением отметил, что ничего не чувствует. Холодный кофе прокатился и унёсся в пищевод, оставляя после себя лишь желание запить послевкусие водой.       Циферблат настенных часов уныло уведомил о том, что настало утро нового дня.