Days Gone Bye

      Иногда он уходит и оставляет брата одного, беспокойного и заламывающего руки в волнении. Всегда в дерьмовом расположении духа, всегда молча и неожиданно. Он бесшумно ступает босыми ногами по татами, отбрасывая причудливые тени на шероховатую поверхность сёдзи, медленно обувается и, сверкая клинком катаны, растворяется во мраке ночи. Он не говорит, куда направляется и зачем ниндзя-отступнику вообще держать путь из нагретого дома, но по возвращении его лицо, неизменно спокойное и суровое, по-особенному лучится довольством и безмятежностью. О событиях минувшей ночи они не говорят. Итачи не следит, не давит, он давно уяснил один урок: чем меньше ты требуешь от Саске, тем больше он позволяет тебе узнать. Та пора, когда они беспрестанно ругались и только изучали характеры друг друга с новых сторон, давно миновала, и осадком от былых громких стычек осталось лишь взаимное уважение. В конце концов, Итачи, несмотря на то, что ему совершенно не нравятся полуночные прогулки брата, понимает, чем это может кончиться, и принимает как данность. Он знает: Саске ответит ему правдой, если задать прямой вопрос, но лишать его свободы не хочется вовсе. Участь старшего — купать брата в океане своей любви и опеки, доля младших — это пристальное внимание терпеть. Поэтому Итачи не претендует на безоговорочное доверие, он свыкся со своими испепеляющими чувствами уже давно; главное — что Саске рядом, неизменно возвращается домой после утомительных лунных скитаний и умиротворённо засыпает у него на груди. И в тот момент всё внутри Учихи сжимается и ликует от переполняющих его нутро эмоций, необузданных, сильных, запретных. Ради них он покорно отступает в тень, позволяет брату покинуть его в очередной раз в надежде, что когда-нибудь тот перестанет убегать от правды. Но решение легко принять, гораздо сложнее его придерживаться.       Той ночью Саске сам не свой: несдержанный, мрачный, безумный. Это тихое сумасшествие плещется в нём так яростно, что становится почти смешно. Итачи чувствует тяготы, сковывающие его глупого маленького брата, но любые попытки помочь тот пресекает беспощадно. Итачи слышит, как он злостно орудует катаной, шинкуя деревья с травой, и как отчаянно хрипит, пытаясь подавить в себе вырывающиеся наружу всхлипы. Позже он берёт его, бешено вколачиваясь в расслабленное тело, и этот зверский секс, наглядно отражающий всю картину внутренних стенаний, не приносит им удовольствия; Саске резко спускает в него и затихает, всё такой же беззвучно страдающий и больной. Желанная нирвана не настигает, и Итачи понимает, что физика удовольствия не даст ему то, что он ищет. Во втором часу Саске срывается прочь.       Период томительного ожидания — это худшее наказание, что можно представить. Итачи лежит в постели и высчитывает секунды до рассвета, когда входная дверь тихо скрипнет, известив о приходе брата; в это время он особенно сильно ощущает, как весь его идеально сконструированный внутренний мир выворачивает наизнанку от панического страха, что в эту ночь Саске к нему не вернётся. Ему попросту некуда идти, незачем собираться и хлопать ставнями фусумы, чтобы вновь избороздить такую привычную тропу в неизвестность. Непролазная стена для Итачи, непреступная крепость для его трепещущего сердца. И это осознание гнетёт его, буравит дыру внутри, заставляет закусывать губу до крови, когда Саске задерживается чуть дольше обычного. Потому что исход логичен и до убогости прост: когда-нибудь он не вернётся в их крошечную сирую обитель. А самое страшное, пожалуй, что в этой ситуации ничего не поделать: желание Саске — закон, он сам обещал защищать его интересы, сам нёс пустой вздор о смирении и свободе. Потому что сейчас, когда брат снова покинул уютные стены их спальни, Итачи обуревает страх, дикий, бездумный, почти болезненный. Это затхлое, всеми забытое место не нужно ему без Саске — без его крепкой руки и гордого взгляда грош цена всей вселенной. Он жалок, надо думать. И это ещё хуже одиночества, гложущего его кости и острые чувства. И надо бы привести мысли в порядок, заставить себя собраться, потому что Саске не должен видеть своего брата таким, мрачным слабаком и занудой. От такого и сбежать не жалко. Но Итачи не может: фобия укоренилась в нём настолько плотно, что давно стала привычкой, и он остаётся ждать утра, до последнего веря в благополучный исход.       И в этот раз Саске возвращается. Что-то внутри него лопается, подрывается, когда раненый и тихо выругивающийся брат шаткой походкой преодолевает расстояние от порога до их кровати. С его обнажившегося плеча извращённым водопадом стекает багряная кровь, распахнутая белая рубаха насквозь пропитана красным, но в памяти Итачи навечно запечатается лишь выражение его лица — бледное и смиренное. В неровном блике раннего часа оно кажется даже отчаянным. Учиха тут же вскакивает на ноги и зажигает свечу. Электричества в глухой деревеньке нет подавно, а бьющий в окна лунный свет, ударившись о стёкла, оседает в комнате полумраком.       — Не смертельно, угомонись, — отмахивается Саске, тупит взгляд, кривит красивую линию рта. И это правда, Итачи знает, что ничего катастрофического не случилось. Его брат — первоклассный шиноби, рубцы и раны на его теле словно второй слой кожи, он понимает это лучше других. Но волнение, медленно превращающееся в дрожь, когда Саске, морщась и придерживая повреждённую руку, усаживается на кровать, не дарит Итачи облегчение: он опускается рядом с ним и требовательно произносит:       — Покажи.       Саске щурится, недоверчиво всматривается ему в лицо из-под длинной чёлки, будто взвешивая своё доверие на чаше весов. Наконец, осторожно кивает и опускает окровавленную ладонь. Это плохая идея, они оба полные придурки в медицинских дзюцу, но взгляд Итачи впервые за долгое время настойчив и грозен. Он аккуратно подносит свечу к ранению, освещает запёкшуюся коросту и, оценив тяжесть ситуации, отправляется в кухню. Рана саднит и ноет, она гораздо страшнее, чем Саске хочется думать, и, когда Итачи возвращается с аптечкой и полотенцами, порывисто закрывает травмированное плечо.       — Иди к чёрту, аники, я не маленький.       Старший, игнорируя его слова, с силой отнимает руку от эпицентра кровотечения и промокает его тряпкой. Пальцы нервно ходят, но это вторично, это он умеет превозмогать. Просто сказывается привычка переживать за брата. Он щедро сыплет стрептоцид и жалеет, что в их карманных запасах нет обезболивающего. Саске щерится, когда он прикладывает дезинфицированный бинт, и намертво стискивает челюсть, чувствуя, как тонкое жало иглы пронзает изорванную плоть. Стежок за стежком Итачи нанизывает кожу на нитку, делает это щепетильно и медленно, причиняя максимум боли. Кровь сочится и копится в уголках рваного шрама, но он так привык к зловонию железа, что в глазах почти не мутится. Только голый страх доводит до асфиксии. Наконец, когда он накладывает последний шов и обрезает тонкую нить кунаем, Итачи живо складывает инструменты в блюдце и промывает идеально ровный рубец перекисью. Прячет его за бинтами и пластырями и, борясь с внутренним порывом, невесомо целует брата в перевязанное плечо.       — Вот и всё. Не ругайся.       Саске медленно открывает глаза. Они — две чёрные бездны с белками в прожилках красного. Лоб липкий, покрытый испариной; тёмные волосы липнут к влажной коже, вьются по вискам и затылку; измученный взгляд пробирает навылет, заставляет Итачи замереть с подносом в руках. Секунду они препарируют друг друга, словно проверяя на прочность, и, когда тот вдруг скомканно благодарит его, Итачи прячет улыбку в краешке губ. Саске отвечает ему, как никогда широко и впервые — как в детстве, всей своей грудью чувствуя, как внутри ком безумия и тьмы, что он не может пережить, отпускает свои щупальца от горла. Он так долго искал спокойствие и нашёл его в трухлявом домишке на окраине страны Огня, у человека, которого знал всю жизнь. Ему пришлось пройти сквозь любовь и ненависть, чтобы понять это, и внезапное осознание приятно теребит душу.       Саске закрывает глаза и думает, что больше никуда не уйдёт.