Days Gone Bye

      Каждый декабрь, примерно в двадцатых числах, когда весь мир гремит в преддверии Рождества, они вместе проходят узкую, засыпанную песком дорожку персонального ада. Безмолвно встречаются у ворот, два одиноких мрачных призрака, и тёмными смазанными пятнышками скользят по одичалой кладбищенской земле. Без разговоров, конечно, они давно разучились доверять друг другу. Давно забыли, что когда-то в прошлом были единокровными братьями, и лишь серый монумент, негласно утверждающий о месте захоронения Фугаку и Микото Учиха, раз в году напоминает им, что много лет назад, когда участь родителей не пресекала их общую судьбу, они таковыми являлись.       В новую зиму они появляются на горизонте чёрной вспышкой, чуть прогибаясь под стылым зловещим ветром, и ровной поступью идут по чумной каменистой дорожке. Над их неприкрытыми головами скрепит необузданная вьюга и раздаётся беспорядочное карканье изголодавшегося воронья. Снег беспрестанно оседает на их замёрзших волосах, в дикой пляске превращая угольные головы в белёсые, почти седые, словно эта боль, которую они не смогли разделить друг с другом, нашла отражение в телесной оболочке.       В их руках алые цветы. Цвет страсти. Свидетельство того, что, несмотря на суровую скованность лиц, в этих жилах ещё горячечно теплятся любовь и память. И это единственное яркое пятно на фоне чёрных одежд и светлой метели, как на старой плёнке артхаусного кино. Почти Рождество, не хватает только щемящей радости и довольных улыбок. Но их не будет. В этом апокалипсисе на двоих существуют только тоска и половинка разрубленного сердца. Кому-то Jingle Bells и предпраздничная эйфория, а кому-то — годовщина.       На их лицах скорбное равнодушие. Бесстрастность — лучшая маска: за холодной степенностью легче спрятать то, как твоя душа трещит по швам. То ли от внутренних стенаний, то ли от маленького, едва заметного кольца на безымянном пальце Саске. Они оба немного плачут, но это от сильного ветра, конечно. И это так глупо — чёрт бы побрал разошедшееся сердце, — так глупо, что Итачи почти готов рассмеяться, жаль, только воздуха в лёгких нет.       Они проходят к семейному участку не спеша, мимо заметённых могил и надгробий. Вокруг — ни души, одни погнутые деревья и тишина. Сам жалкий клочок земли, на котором погребли их отца и мать, занесён снегом и пуст: ни пожухлых цветов, ни признаков жизни. Чистый девственный горст. Итачи почти жаль, когда он шагает в не утрамбованные сугробы, и это совестливое ощущение только усиливается, стоит ему перейти низкое заборное ограждение. Дурное чувство, будто он оскверняет непорочную волю родителей, вспыхивает в подсознании вереницей воспоминаний из прошлого, и юноше хочется обернуться, найти поддержку в прожигающем взоре Саске, но он знает, что, если сделает это, тот потупит взгляд. Поэтому Итачи стойко выносит глупые угрызения, которые сам считает надуманными, и осторожно кладёт корзинку со сластями наземь. Думает, что это, наверное, самый тяжёлый день в его жизни. Самый обречённый. Почему-то представать перед ними, навечно застрявшими в этом тёмном месте, разыгрывать трагикомедию и лживо убеждать внутренний голос, что человек, которому ты однажды подарил себя, является тебе всего лишь братом, сложнее, чем признаться в своей беспомощной слабости: тлетворной любви. Может, кому-то это покажется забавным, но в канун смерти их родителей братья раскрыли им свою самую страшную тайну — истинную природу их чувств, а в день панихиды вместе с остывшими, наполовину изжёванными телами отца и матери они эти чувства похоронили. И, может быть, кому-то это покажется красивым, но теперь внутри их прозябших тел поло — чёрная дыра, необъятная бездна, идеальная и глухая. И стыдно до омерзения, что в святилище своих мучеников-родителей он не может прекратить думать о Саске, о поблёскивающем кольце на его руке, потому что мысль, что брат больше не принадлежит ему, снедает последние остатки его личной надежды. В эти депрессивные годы вынужденной разлуки только дума о том, что Саске теперь не его и ничей, позволяла ему засыпать по ночам, и сейчас, стоя у реликвии своих предков, Итачи слышит, как бессонница и агония буквально смеются ему в затылок. Но он сильный, справится, хоть и с дырой в груди.       — С Рождеством вас, папа, мама, — хрупкое молчание, повисшее между семьёй, живой и одновременно с тем обречённо мёртвой, с размаху разбивается тихо брошенными словами Итачи. Он всем своим нутром ощущает, как рядом вздрагивает Саске, косится из-под чёлки, закусывает нижнюю губу. Дурацкая старая привычка. Раньше его губы кусал Итачи. — И тебя, Саске, — почти шепчет он. И это его первые слова за прошедшие семь лет. Чёрт, как же глупо.       Саске стоит рядом и мелко дрожит. Видно, что он храбрится. Его напускная бравада отчуждённости и равнодушия сбоит, идёт трещинами по взволнованному лицу. И это его первые эмоции за прошедшие семь лет. Возможно, он хочет что-то сказать, ответить несуразной шуткой или холодным кивком, — это неважно. Итачи просто приятно, что брат ещё умеет на него реагировать. Нежность внутри стягивает желудок, с вожделением откусывает от сердца и ухает куда-то вниз. Саске неловко кладёт букет красных цветов рядом с фотографией мамы и показательно отворачивается в сторону. Слова застревают в глотке, но он прекрасно понимает, что озвучить их просто обязан. Смотреть в глаза старшего брата невозможно, чувствовать его рядом — себе дороже. А ведь когда-то он верил, что их отношения даже выше любви, сильнее страсти. Судьба.       Какой наивный фатализм.       — Женюсь, — наконец сдавленно бормочет он, откашливается. Ему не нравится, как звучит собственный голос, сипло и грустно. Так, словно он несчастлив. Так, словно говорит это для Итачи. Но это же неправда, верно? — Она любит меня и уважает. Темпераментная, как ты хотела, мам. Умная и хозяйственная, как того желали Вы, отец…       «И это не Итачи», — проносится в голове прежде, чем он успевает велеть себе заткнуться. Блядь. Саске осекается, оглядывается на Итачи, который с отстранённой улыбкой на губах смотрит на скачущих ворон невдалеке, и выпрямляется. Кажется, что чёртово кольцо сковывает не палец, а шею, душит, заставляет непрошеную горечь подкрадываться к сердцу, где давно, уже уйму лет назад, отмерли последние чувства. Саске помнит главное правило — не наблюдать за ним так долго, не вглядываться ему в лицо, где за тонким слоем незаинтересованности скрывается оголтелая боль, но он всё равно преступает эту черту, осторожно привлекает внимание брата и, когда их глаза пересекаются, чуть кивает головой. Итачи отвечает тем же.       Они бредут за ворота и расходятся. В противоположные стороны, оставляя за собой прошлое и единственную ниточку, делающую их связь нерушимой. Быть может, когда-нибудь, завтра или через десять лет, эта нить приведёт их к обоюдному счастью, но сейчас, терзаемая болезненными воспоминаниями, она натягивается и живо стучит в воздухе, тонкая и едва заметная. А пока что между удаляющимися братьями лишь следы на снегу. Через пару мгновений метель заметёт и их.       Каждый декабрь, примерно в двадцатых числах, когда весь мир гремит в преддверии Рождества, они вместе проходят узкую, засыпанную песком дорожку персонального ада. Безмолвно расходятся у ворот, два одиноких мрачных призрака, и тёмными смазанными пятнышками скользят по одичалой кладбищенской земле. Без прощаний, конечно, они давно разучились доверять друг другу. Давно забыли, что когда-то в прошлом были возлюбленными, и лишь серый монумент, негласно утверждающий о месте захоронения Фугаку и Микото Учиха, раз в году напоминает им, что много лет назад, когда участь родителей не пресекала их общую судьбу, они таковыми являлись.