Days Gone Bye

      Валентинка появляется в его шкафчике перед сменой, умело спрятанная среди свитков и наточенных кунаев. Итачи замечает её не сразу: крепит защиту на запястьях и осторожно заполняет сумки оружием, когда сердцеобразная открытка ярким пятном приземляется у его ног. Какое-то мгновение, длящееся так непростительно долго, юноша не может понять, как это могло очутиться в его номерном шкафу, и лишь удивлённый возглас Шисуи, раздавшийся из-за соседней дверцы, возвращает Итачи в реальность — он с невероятной скоростью наклоняется и прячет чью-то симпатию в набедренном кармашке. Чувствует, как по щекам разливается румянец, а ладони потеют, когда смеющийся друг, прихватив его за плечи, доверительно шепчет: «Это нормально — получать валентинки, Итачи. Она должна быть подписана, проверь». Он не проверяет. Проталкивает блестящую картонку глубже, надеется, что больше никто не заметил это чёртово розовое сердце в его руках. Такая глупость — обмениваться аляповатыми открытками по определённым дням, ведь у него есть дела поважнее. Но сознательно Итачи понимает: ему приятно. А ещё он стесняется.       Весь день они проводят в лесах, прячась по сугробам и патрулируя территории. Морозный воздух так крепок и свеж, бодрит почище кофеиновой дряни, что его команда глушит сутками напролёт. Лёгкие раздирает холодом, и иногда Итачи кажется, что изнутри орган покрывается ледяной коркой. Ближе к полудню окоченевшие шиноби, обогнувшие все окрестности Конохи вдоль и поперёк, возвращаются к исходной точке у городских ворот. Хлопьями валящий снег красиво переливается в солнечных бликах, и Итачи, поджидая пересменок, думает, что атмосфера праздника действительно пропитала окружающий мир — даже природа пала ниц перед Валентином. В обеденный перерыв Шисуи и его подопечные сменяют их на вахте, и, прежде чем Итачи успевает отправиться в штаб АНБУ, товарищ многозначительно хлопает Учиху по бедру.       — Я всё ещё жду имя и адрес, мой юный командор, — ехидно замечает он, передавая другу свёрток покупного бенто. Ответом ему служит рассеивающейся дым шуншина и предостерегающее пламя активированного шарингана.       В резиденции Хокагэ он проводит остаток рабочего дня, копаясь в архивах и обсуждая с Шестым планировку эвакуации местного населения при интервенции Скрытого Облака. Из-за дела джинчуурики Девятихвостого по стране упорно ходят слухи о грядущей Четвёртой Великой Войне Шиноби, и Какаши (за глаза Итачи называет его по имени) тщательно прорабатывает дипломатический план действий во внешней политике. Рокудайме отпускает его ближе к ночи, когда небосвод давно проклевали крошечные звёзды. В общей раздевалке АНБУ Учиха оказывается один: его напарники либо давно отправились по домам, либо всё ещё бороздят лесные просторы Огня, и это играет ему на руку. Меньше посторонних глаз — меньше дурацких слухов. С особой осторожностью отворяя дверцы персонального шкафчика, некстати подарившего ему лишние проблемы этим утром, Итачи с замиранием сердца обнаруживает внутри шоколад. И записку. На какую-то секунду всё это кажется диким фарсом, злой шуткой кого-нибудь из команды. Итачи не может быть объектом чьих-то грёз: слишком молчалив, слишком серьёзен, слишком погружен в правое дело. Он аромантичен, скован, бесчувственен. У него никогда не было девушки — он даже не задумывался об этом. И коробка самодельного шоколада, мягко источающего расползающийся мускусный запах, злит его немерено, мозолит уставшие глаза. Он с удивлением обнаруживает внутри себя желание выбросить её в урну близ двери, и лишь скромное уважение к чужому труду и чувствам человека, который этот подарок сделал, останавливает Итачи от задуманного. Он морщится, обречённо вздыхает и прячет дары в переносную сумку: не хочется, чтобы символические подношения дискредитировали образ чёрствого капитана. Складывая туда же форму, шиноби отгоняет мысли об анониме, подписавшемся «Х.Б.», и думает о том, как безнадёжно он опоздал на ужин — и как, наверное, злится его маленький глупый брат. Завтра утром Саске уходит на длительную миссию, и они не будут видеться ближайшие недели. Как жаль, что они не могут сопоставить свои графики так, чтобы выходные получались парными и братья могли проводить больше времени за общими тренировками.       Деревня не спит, когда Итачи шагает по разноцветным улочкам Конохагакуре: то и дело из лавок вываливают счастливые парочки в нарядных фурисодэ под ватными куртками. Они оживлённо беседуют, заполоняют закусочные и бары, весело семенят по оживлённым праздничным улицам и рассказывают Учихе о том, как в его возрасте живут беззаботные люди. И это затянувшееся одиночество можно списать на занятость, долг перед отечеством, если бы живой пример джёнинского счастья не маячил перед глазами изо дня в день: Шисуи и его скромная невестка. Гражданская. Почему-то эта мысль навевает грусть.       В доме не горят огни, когда он неспешно разувается и проходит по коридору. Родители спят, и это совершенно обыденно. Итачи привык видеть их только по выходным, когда ему не нужно подниматься раньше зари, чтобы успеть на очередной прочёс территорий. Другое дело — Саске, бодрствующий допоздна и старательно, из раза в раз, поджидающий его с работы, да так, что нынче без его ненавязчивого присутствия рутина кажется серой и бессмысленной.       — Привет, — глухо раздаётся из глубины кухни, когда Итачи ступает за её пределы. Громко хлопает выключатель, ослепляющий резкой вспышкой света, и он встречается глазами с братом. Тот расслабленно сидит за котацу, откинувшись на бамбуковую стену, и сканирует его взглядом; от него не укрывается наличие щедрых анонимных даров, которые Итачи небрежно вытряхивает на стол вместе с запачканными сюрикенами.       — Привет, — устало отзывается Итачи и открывает холодильник, где с вожделением обнаруживает остатки сегодняшнего ужина. Микото явно постаралась на славу, и, хотя её старший сын не слишком жалует мясо, перспектива плотно пресытиться после утомительного дня стремительно разгоняет напряжение. — Угощайся, — запоздало добавляет он, заметив, с каким недобрым скепсисом Саске изучает сладости. Сегодня Итачи не ожидал обнаружить брата на их привычном месте: у него много поклонниц, и подсознательно он считал, что Саске не преминет возможности провести этот день с одной из них — кажется, не только старшие братья варятся в гордом отречении.       Саске едва качает головой и с прищуром вчитывается в текст проклятой открытки. На какое-то время между ними повисает пауза, которую Итачи вовсе не спешит заполнять пустыми разговорами: он дико устал, и выслушивать едкие насмешки глупого брата желания не возникает — иногда они с Шисуи действительно могут действовать ему на нервы.       — Тебе нравится подобное дерьмо? — наконец, равнодушно бросает Саске, прежде чем подняться на ноги и скрыться во мраке коридора. Он никогда не задерживается на затянутые беседы и, встретив Итачи после работы, обычно тут же уходит в комнату. Лишь раз — как помнится, то был его восемнадцатый день рождения — он просидел с Итачи до самого утра, вспоминая, как в детстве отец отправил их на курьёзную миссию по вызволению соседских котов, и в глазах Саске, смеясь, блестело чувство, которое Итачи всегда знал и которому не мог найти определение; с тех пор, как младший брат вырос и отдалился, он реже позволял себе смотреть на него вот так, не пряча это неопознанное чувство за кромешным мраком роговицы. Однако в ту ночь что-то в них обоих было иначе: и пристальное внимание Саске, и его неотступно следящий взгляд, и непривычная мягкость лица, но особенно — смущение Итачи, которому он поддавался, столкнувшись с этим странным выражением в глазах брата. Кажется, тогда он отдавал себе отчёт, что они засиделись допоздна, но разошлись они только потому, что напугали мать, вставшую раньше обычного, чтобы приготовить для Саске праздничный завтрак.       Тон его голоса — без прегрешений, обыденно властный и прямой, никаких лишних эмоций и вопросительных знаков. Итачи замирает перед плитой и выхватывает глазами широкоплечую фигуру брата; тот явно мнётся на пороге и ждёт ответа — большая редкость для его бесстрастного Саске.       Нет, но…       — Да, — просто отвечает он, возвращаясь к остывшим тонкацу и вскипячённой воде. Итачи не сразу замечает, что Саске по-прежнему возвышается в проёме и мусолит его пронизывающим взглядом. Тогда он вопросительно приподнимает бровь и кивает в сторону шипящей сковороды: — Ты точно не хочешь поужинать со мной?       Саске лишь пожимает плечами и, оторвавшись от дверного косяка, бесшумно растворяется в тишине спящего дома. Через секунду до Итачи доносится, как в конце коридора скрипят раздвижные сёдзе. Когда он присаживается за котацу, то не обнаруживает на столе ни открытки, ни конфет.       На следующий день он возвращается домой поздно вечером, вновь пропустив семейный ужин и оставив родителей наедине. Саске, как выяснилось ещё утром, отправился на миссию, едва забрезжил рассвет, и они не успели попрощаться. Из-за этого Итачи находит кухню непривычно пустой и холодной: странно полуночные разговоры с братом незаметно вошли в привычку. Как бы глупо это ни звучало, но даже ужин без его молчаливого «Доброй ночи» кажется не таким приятным. Вымывая после себя посуду, он с жалостью размышляет о том, что брат, скорее всего, снова легко оделся и сейчас наверняка дрожит под тонким плащом. Путь ему предстоит далёкий, а снег валит нещадно — так густо и плотно, что даже передвигаться с шаринганом бывает затруднительно. Итачи не хочется признаваться, но он волнуется. И прекрасно знает, что понапрасну.       Родная комната встречает его темнотой. Юноша наощупь прокрадывается к остывшей кровати, в густой мгле и под шум завывающего ветра снимает с себя одежду. Складывает её стопкой на соседнем дзабутоне, по пути к постели спотыкается о странную ёмкость на полу и судорожным движением включает настольную лампу. Рефлексы срабатывают быстрее, чем Итачи успевает осознать, как это недоразумение оказалось в его спальне. Дрожащий пыльный свет разгоняет сумрак помещения, и перед шаринганом предстают десятки разноцветных коробок, украшенных лентами и бантами. Импровизированные пирамиды шоколада складываются в узоры вдоль стен из рисовой бумаги, переливаются блёстками под прямым светом из-под лампы.       В первый момент ему кажется, что это просто блик, игра его сонного воображения, но галлюцинация затягивается, всё больше и больше приобретая оттенки реальности. В конце концов, становится очевидно, что многочисленные шоколадные стопки действительно находятся в его комнате — и это не иллюзия, не розыгрыш. Не загадочный «Х.Б», как Итачи успел испугаться. Потому что на кровати он находит новую дурацкую валентинку (и начинает думать, что это карма), где знакомый почерк — Ками, как он любит эту расторопную манеру письма, — твёрдой рукой вывел записку. Кишки скручиваются в тугой узел, когда глаза жадно вбирают краткое послание: «Конфеты на все дни недели моего отсутствия, нии-сан. Дождись меня. Я буду дарить тебе их каждый день».       Пара фраз — и он забывает, как в этой чёртовой жизни нужно дышать. Без приторной романтики, сквозившей на переулках Конохи вчерашним вечером, без трепетных признаний и толковых объяснений, зачем младшему брату понадобилось презентовать своему брату знаки внимания, у него получается выбить из Итачи дух. Они и не нужны, на самом деле, эти разъяснения, абсолютно ни к чёрту. Он всё понимает и хочет ждать. Сам не знает, чего именно, но, лёжа в постели, которой так не хватает тепла, он заранее знает, что будет надеяться ещё раз увидеть в глазах Саске тот мерный, спокойный блеск, как в ту ночь, когда ему исполнилось восемнадцать лет.       И всё-таки: какой же глупый у него младший брат.       Кажется, впереди у них назревает очень долгий разговор. Впервые за многое время.