Days Gone Bye

      В жизни Сакуры было много вещей, которые она не любила. Светлых придурков, например, подарочные купоны в «Яманака», забивающие её почтовый ящик, скупую неоднозначность. Ей всё нужно было предать анализу, выявить правильное и неверное, подогнать под одну шкалу — определённость. В конце концов, она — матёрый шиноби, куноичи, предпочитающая порядок в мыслях и действиях. Поэтому Сакура не терпела ирреальность и любила структуру. И ещё немного клёцки с джемом. По праздникам. Забавный возраст — семнадцать: ты можешь глотать слёзы вперемешку с яблочным пирогом и заливать горечь чаем. А можешь пуститься во все тяжкие и брать миссии без разбору, чтобы только перебить тупую боль, оскомину в комке кровеносных сосудов, твою хроническую аллергию. И чем сильнее ты пытаешься залечить дурацкую ранку, тем сильнее она кровит, ноет, вновь заставляет расчёсывать коросту до багровых потёков. Зуд, конечно, не пропадает, но на смену былому раздражению приходит острое, тоскливое чувство одиночества.       Иногда злость внутри неё брала верх над битым сердцем, и тогда из раненой лани она превращалась в охотника, бесконечно взбешённого, бесконечно обиженного. Сакура терпеть не могла, когда её недооценивали; она — та самая девочка-вишенка, такая же красивая и терпкая, с мощно поставленным хуком. Идеальна во всём: и в медицинских дзюцу, и в стратегии — предмет прямого восхищения для мальчишек. Незаменимая, стойкая, безутешная в своей любви. Или ненависти. Она сама давно заплутала в палитре собственных чувств.       Сакура не любила множество вещей, но ненавидела только Саске. Это правда, она позволила клубку хрупких чувств окрепнуть, подняться, выходила детские симпатии, превратила их в пучину гнева — свою личную силу. Ненавидела так отчаянно и на износ, что в моменты слепой ярости бессильно рыдала над фотографией Седьмой команды. Весь его выхоленный, дерзкий образ теребил внутри неё урывки мимолётных воспоминаний, которыми Сакура напрасно пыталась оправдать его. Со временем она свыклась с тем, что Саске всегда был на шаг впереди, вне грани её понимания. В нём было что-то звериное, первобытное, что-то, бросающее Харуно в дрожь. Слишком хаотичный, мечущийся, спонтанный. Яркий пример того, что Сакура ничего не смыслила в людях. Со временем она даже научилась верить, что его душу обуревала настоящая, испепеляющая ненависть. Мститель, так уж повелось. И это — судьба.       Та весна нагрянула в деревню запоздало. Было ещё холодно, когда Сакура возвращалась с миссии — очередная попытка выветрить его облик из головы, — и на пороге собственной квартирки она рассеянно подумала, что нужно бы расчистить крыльцо от наметённого снега. Соседи, которые арендовали жильё вместе с ней, были тщедушными старушками и в благодарность за посильную помощь время от времени угощали её моти. Сакура не жаловалась, ей нравилось жить самостоятельно, и немного обшарпанный вид своей коморки радовал глаз; зато от дома Наруто здесь было рукой подать, и вечерами они частенько прогуливались до Ичираку. Она не слишком жаловала рамен, но за весёлой болтовнёй товарища можно было убить время. Девушка отворила истошно скрипящую дверь, небрежно разулась у входа так, как давно мечтала, без грозных окриков матери вслед, и прошла на кухню, где трёхдневный слой пыли покрывал деревянную поверхность гарнитуры. Сакура устало сбросила походный ранец с плеч, заварила чай и вернулась в гостиную. Подняла взгляд, царапнув им засохшие розы на подоконнике, повернулась к потёртому дивану, где уютно мурчала её любимица, и на полпути повержено замерла.       Сердце болезненно сжалось, готовясь отказаться, и Сакуре почудилось, что, если не стойкость её воли, она бы тут же лишилась опоры. Перед взором всё замельтешило, раздвоилось, готовясь вот-вот кануть в губительный мрак, а от осознания, что это не гендзюцу, не видение сонного рассудка, под ложечкой усиленно засосало. Потому что перед ней разгорался кошмар наяву, её личная сладкая фобия — Учиха Саске. Глаза напротив покрасневшие, шальные, в зрачках — немая мольба, точно та же, что была в глазах Сакуры целую вечность назад, когда их пути разошлись близ главных ворот Конохагакуре. Вся его вытянувшаяся фигура словно осунулась, сгорбилась под тяжестью невзгод и душевных тягот, и он сам — такой красивый (она почти забыла это восхищение) и такой измождённый — казался ей больным. Весь. Целиком. Темнеющие синяки, кровоточащая корка на сухих губах, мертвенная бледность от промозглого ветра и лихорадочный блеск зрачков — он напоминал ей призрака, закованного в кандалы, и Сакуре хотелось что-то сказать, пробить тугой ком, закричать, в конце концов, но она не могла. Шок был выше неё, сильнее. Боль, тщательно прятавшаяся в груди все эти годы, чутко, чёрт её побери, откликалась на его движения, на мимику родного лица. Оно было скованным и мученическим одновременно, без маски надменного превосходства. В первый раз. Раньше он никогда не смотрел на неё как на ровню. Раньше он не думал, что она будет единственным человеком, способным ему помочь.       Слишком поздно. В день, когда он заставлял её убить Узумаки Карин, для Сакуры умер её Саске.       — Уходи, — голос сел, звучал тихо и некрасиво, но Сакуре было всё равно. Она просто не хотела думать о том, на что заранее дала согласие, безысходно, напропалую стараясь верить, что действительно не в силах что-либо сделать — не в силах простить его. Дыхание опасно участилось, воздух в лёгких стал неприятно морозным, редким, и набивающиеся слёзы в кромке век явились предзнаменованием зарождающейся истерии. Нервная дрожь в руках мешала плотно обхватить рукоять куная, решительность, с которой она направила свою ненависть в русло агрессии, стремительно таяла, и с каждым мгновением, что Саске буравил её взглядом, желание убить его, стереть с лица земли вместе с остатками своих глупых, увечных чувств падало в геометрической прогрессии. Она не могла лишить его жизни. И не могла позволить ему манипулировать собой.       В комнате пахло кровью и смертью, бывалый медик впитывал эти запахи с опытом, и лишь спустя мгновение Сакура заметила в руках Саске тщательно закутанное, скрюченное тело; оно хрипло стонало и жалось к нему, словно Учиха всегда позволял ему касаться себя так. Это было неправильно, потому что в её голове Саске всегда был бесчувственным подонком, не ценящим дружбу, не знающим, что такое узы, и теперь, когда проклятое волнение испещряло его лицо, Сакуре было больно — больно почти так же, как в ночь, когда она видела его в последний раз. Потому что сейчас Саске действительно напоминал прошлого себя, заставлял её путаться, волноваться, принуждал забытые чувства мерзко скрестись изнутри.       — Помоги ему, — впору ей ответил бывший товарищ, не пряча страх в интонации, не опуская голос до шёпота, чтобы скрыть панику, не выдать угрожающий испуг, который яро кричал, что, если она не сделает это по собственной воле, он предпримет крайние меры. — Пожалуйста, — надтреснуто добавил Саске, и блеск лихорадочно горящих глаз в полутьме помещения заставил её больно сглотнуть. Сакура помнила двадцать пятое правило шиноби: ниндзя никогда и ни при каких обстоятельствах не должен показывать свои чувства. Саске было плевать, и это действительно пугало. Насколько же она должна была не знать его, чтобы ни разу так и не допустить мысли о том, что на свете может быть человек, заставивший Учиху чувствовать, когда ни она, ни даже Наруто ни разу так и не смогли сбить с него спесь по-настоящему? И насколько Саске должен был дорожить им, чтобы наплевать на свою гордость и явиться к её порогу после всего, что между ними произошло?       И тогда её холёная ненависть проиграла любви, а внутри Сакуры что-то с гулким звуком лопнуло, сломалось. Породило надежду, что когда-нибудь её Саске сможет вернуться из мира, где нет места возвышенным чувствам, где в потерянном лабиринте ненависти плутала его душа.       У Учиха Итачи сгустки кровавых лохмотьев вместо лёгких и гипертрофированная, ярко выраженная стадия рака. Сакура не кудесница, она знала, что ничего в этой ситуации не поделать, поздно предпринимать попытки предотвратить фатальный исход, и боль, отражающаяся в раскосых глазах Саске, ясно говорила ей о том, что он тоже это понимает. У неё ходили руки, когда она пыталась сконцентрировать чакру на органе, сократить размеры разрастающейся агонии, и всё это время, что куноичи корпела над его ослабленным умирающим телом, её не покидало навязчивое чувство восхищения. Они были чертовски похожи. Так сильно, что, если чуть расфокусировать взгляд, можно подумать, будто это Саске трепещет под её прикосновениями, надрывно дышит, пытаясь заглушить собственный болезненный стон. И в то же время они были совершенно разными — настолько, что Харуно не могла ужиться с мыслью: они братья. Что-то в Саске было безвозвратно испорчено, раздавлено, похоронено вместе с его прежней жизнью, и в этом отличии от светлого, совершенно неземного Итачи крылась причина его погибели. Таких спасти нельзя, наверное, но Сакура видела, как крепко Саске хватался за брата, как в его истощённом лице серебрилась любовь, оголтелый страх, что Итачи умрёт. Такое не переживают. Их отношения — прямая дорожка в ад.       — Брат, — шептал он, прижавшись своей побледневшей щекой к холодному лбу Итачи, и Сакура совершенно не знала, можно ли что-то сделать с этим, можно ли задушить свою ненормальную страсть к другому человеку, плевать даже, что к родному брату, если эта болезнь есть твой смысл существования? Она не удивилась, когда Саске коснулся своими обветренными, сухими губами чётко очерченные уста ослабевшего Итачи. Возможно, Ино была права и Сакура действительно была широколобой дурой, но она смогла найти в этом что-то до безобразия трогательное. Слёзы набивались в уголках глаз, но ей не хотелось расстраиваться. В конце концов, хотя бы в одной истории Саске должен быть хэппи-энд — и она сделала всё, чтобы подарить ему счастье.       — Ему нужно отдохнуть, Саске, — его имя нежно ворочалось на кончике языка, сводило скулы. Ей нравилось мысленно повторять его, заставлять себя верить, что это не дурман, не чёртов сон. Юноша послушно кивнул и отстранился; сейчас он выглядел куда спокойнее, и она смогла различить в нём новые, оперившееся черты. С их прошедшей встречи минуло два года, и Саске стал выглядеть много взрослее. Краше, брутальнее, Сакура не могла не заметить этого. Интересно, это Итачи сделал его таким умиротворённым?       На утро в её крошечной квартире было пусто. Ни следов крови, ни вскрытых блистеров с обезболивающими — ничего, что могло бы заставить её поверить в минувшую ночь. Но она знала, её кожа ещё помнила тепло благородной крови на руках, её ладони ещё чувствовали тремор озябших пальцев Саске, когда он пытался колоть собственные вены, чтобы влить эту густую, отдающую железом жидкость в охладевающее тело Итачи. Сакура помнила это некогда суровое лицо, парой часов назад ещё корчащееся в припадках парализующего отчаяния, — оно было настолько близко, что она могла сосчитать ресницы на его глазах. И она холила это единичное воспоминание, когда Учиха Саске, её тлетворная любовь, её извечное проклятье, дал слабину: трясся над своим парадоксально хрупким братом и шептал ему те слова, что Сакура так давно мечтала услышать. И возможно, самое тяжкое преступление для шиноби — это скрыть от родной деревни факт присутствия двух нукенинов S-ранга под собственной крышей. Скорее всего. Сакура всегда была умницей, она помнила эти правила назубок. Но помимо изматывающей жизни ниндзя она была и девушкой, которая умела чувствовать. Девушкой, которая верила в силу бескомпромиссной любви.       После той сумбурной ночи Сакура поняла одно: всё это время она ошибалась. Саске был просто отчаянно влюблённым мальчишкой. То, что так упорно не мог увидеть Наруто, стало незатейливой тайной для Сакуры. Одержимость — что-то такое она пережила много лет назад, будучи наивной девчонкой, эгоистично умолявшей Саске остаться с ней. Увы, свою личную одержимость он, к сожалению, так и не смог отпустить. Быть может, именно поэтому спустя годы, когда Учиха Итачи был погребён на кладбище Скрытого Листа как герой деревни и Саске вернулся домой, она согласилась стать его женой.       И это — судьба.