Days Gone Bye

      Ночью ветер воет так сильно, что, несмотря на нагретые простыни и беспрестанно жмущегося Итачи, ему становится холодно — изнутри. Леденящий душу мороз сковывает намертво, покрывает тело Саске призрачным инеем, будто рисует по стеклу замысловатые кривые узоры. В темноте ему даже кажется, что при дыхании изо рта клубом валит пар, хотя сама мысль об этом вызывает издевательскую усмешку. В комнате, конечно же, тепло и сухо, а руки брата, опоясывающие его за талию, настолько горячие, что периодически ему приходится вырываться из насильственных объятий. Напрасно, естественно: через пару мгновений мирно сопящий Итачи вновь прижмётся к нему со спины, снова уткнётся в затылок щекочущим дыханием, посылая стаи мурашек вскачь по торчащим позвонкам. И это тоже заставляет обветренные губы Саске иронично изогнуться, принудить засохший слой кожи болезненно натянуться и лопнуть, порвать барьер из тканей, сдерживающих тонкий поток крови. Смешно, но во сне Итачи нуждается в нём гораздо сильнее, чем при свете дня, и от этого даже немного обидно. В моменты забытья старший брат придвигается ближе, льнёт, закидывает ноги и неустанно норовит подмять Саске под себя, словно тот сможет — даже при желании — оторваться от него, хоть на секунду отвести восхищённый взгляд прочь. Добровольное, дьявол, пленение, и Учихе хочется выблевать этот сахар из собственных мозгов, но грёбаный рак, превращающий его в безвольную тряпку, распространился по всему телу, уже сделал из него хорошего и покладистого слугу. Ещё один повод зло скривить рот.       Но вместо этого Саске обречённо вздыхает, когда вездесущие руки Итачи, судорожно шаря по отсыревшей постели, настигают его у самого края кровати и с новой силой обхватывают за пояс. Он соврёт самому себе, если скажет, что подобное поведение не льстит ему: сердце заходится и довольно трепещет, когда холодная кожа Саске вступает в реакцию с теплом его брата. И младший чувствует, как каждая клеточка его существа наполняет его злостным дерьмом, которое делает Учиху таким счастливым — и таким слабовольным. Он осторожно переплетает их пальцы, стараясь не разбудить Итачи (у него был сложный день), но остановить этот порыв не может: кажется, это выше его сил.       И не поспоришь, руки у Итачи действительно красивые: пальцы длинные и тонкие, с идеальными пластинами ногтей и узкими фалангами; по-девичьи ровные, почти женские, если бы не лёгкая шершавость ладошки. Саске хочется поцеловать их, но он сдерживается и думает, что это будет, наверное, слишком.       — Ты не спишь, — сквозь канонаду тишины и звуков метели за окном говорит — утверждает — Итачи, и голос его звучит мягко, спросонья. Саске любит этот его тембр, когда Итачи мыслит на грани реальности и дрёмы. Он вообще многое в нём любит — всё, если честно. Его рациональность, скуку, дотошное внимание, надуманный образ среди коллег, его усидчивость и доисторические предпочтения, его идеальный внутренний мир и отнюдь не идеальную яичницу, его дикое возбуждение по утрам, словно накануне они не трахались всю ночь напролёт, умиротворение на лице и холодную беспристрастность, когда Саске задерживается на вписках. А особенно ему нравятся запах Итачи и те редкие ночи, когда он позволяет ему связать себя и мучить столько, сколько прожжённому пошлостью воображению Саске потребуется, чтобы заткнуться на ближайшую пару месяцев.       Саске силится промолчать, притвориться спящим, но чужая рука, ненавязчиво оглаживающая его живот, заставляет пойти дрожью. Слишком близко к краю белья, слишком рискованно. Они хмыкают одновременно, в унисон, и, к облегчению Саске, Итачи скользит по прессу вверх, ведёт кисть по прямой линии живота, привычно опуская ладонь на грудь. Дыхание брата приятно колеблет отросшие волосы, принуждает шею покрыться мурашками.       — Ты замёрз, — вновь шепчет он, и внутри Саске всё переворачивается от того, насколько соблазнительно звучит этот тихий низкий голос. Он не может спрятать улыбку в собственной интонации:       — Уже нет, ты отличная грелка, — позади раздаётся смешок. — А на улице намело.       — Я слышу.       — Завтра тебе будет проблемно уехать на работу. Оставайся.       Повисает долгая пауза, во время которой Итачи размеренно и совершенно бесшумно дышит ему в плечо, и по тому, как скованно он молчит, Саске понимает, что брат всё ещё не спит. Он аккуратно переворачивается на другой бок, так, чтобы не задеть его, и натыкается на ясный мягкий взгляд.       — Завтра Рождество, в конце концов. День Влюблённых*, — канючит, словно ему снова пять и от решения брата зависит, удастся этот праздник или нет. По умилённому лицу Итачи можно понять, что он думает о том же. — Я хочу провести его с тобой, нии-сан. Куплю нам торт и выпить. Мы даже можем выбраться куда-нибудь. Людей будет так много, что никто из знакомых нас не заметит… Кино. Что насчёт кино? Там будет темно и ничерта не видно.       — Последний ряд? — у Итачи хорошо получается спрятать иронию за напускной серьёзностью, и он, улыбаясь краешком губ и рассеянно внимая словесному потоку, принимается убирать выбившиеся прядки из чёлки Саске.       — Обязательно. Посмотрим какую-нибудь предновогоднюю дрянь. Только надень штаны поудобнее: в прошлый раз я замучился с твоим ремнём.       — Как скажешь. А потом?       — Потом? Ну-у… Поужинаем в каком-нибудь тихом местечке. Или можем взять еду на вынос, мне плевать. Я просто хочу, чтобы завтра ты был рядом, Итачи, — Саске резко перехватывает его запястье, чувствуя, как от неожиданности брат вздрагивает, и, насуплено глядя Итачи в глаза, требовательно заявляет: — Обещай мне, что останешься дома. Если ты не сделаешь этого, я приду к тебе на работу.       В густом мраке помещения электронные часы на прикроватной тумбочке отмеряют 3:18 ночи. Голос Саске разносится по всему пространству, продирается сквозь кроны ночного спокойствия и доходит до старшего Учихи искажённой пародией угрозы. Он улыбается чрезмерной запальчивости брата, ласково обрамляет его красивое лицо собственными ладонями и, думая о том, какими, наверное, безнадёжными романтиками они становятся в объятиях друг друга, спокойно кивает.       — Хорошо. Пред тобой я всегда смирён и покорен.       Итачи устало прикрывает глаза и откидывается на подушку, не видя, не замечая, как под действием этих слов замирает его брат; обездвиженный, с пересохшим горлом и встрепенувшимся сердцем, он сотую долю секунды пытается поверить в реальность брошенных слов и через мгновение, уже понимая, что это не сон, кидается терзать шею своего брата сухими губами, оставлять после себя бардовые отметины — лучшее, что он умеет делать. И это прекрасно, самый чистый кайф для его жаждущего, ослабшего тела.       Много позже, когда после изматывающих поцелуев болят скулы, а Итачи, покоящийся на его плече, тихо спит, Саске думает о словах, которые сказал ему брат. «Смирён и покорен». Это далеко не признание — Учиха давно научился смотреть правде в глаза: полусонный шёпот едва ли можно на то списать. Но внутри него всё млеет от растекающихся патокой словес, когда он раз за разом прокручивает в голове это простое и свойское «покорен». Звучит словно смертный приговор, значит — как штамп в паспорте. Самый волнительный парадокс в его грёбаной жизни. И сердце меж рёбер трепещет так яростно, так мерзко и самодовольно, что нужно бы вмазать себе для профилактики, вот только Итачи будет ругаться.       И Саске давит напрашивающуюся усмешку, старательно заставляет себя успокоиться, хотя всё его тело бурлит от порабощающей страсти и довольства. «Завтра, — клятвенно обещает он, опуская веки и ощущая, как реальный мир омывает паутина беспамятства, — завтра я буду делать с Итачи всё, что захочу, вот увидишь. С твоим лучшим Рождеством, придурок».