Days Gone Bye

      У Итачи тяжёлый кулак, и сбитые костяшки пальцев выпирают так сильно, что кажется, будто они вот-вот порвут тонкий пергамент кожи. Он мастерски умеет впечатывать их в скулу, и от резкого соприкосновения костей голова Саске по инерции уходит вправо. Итачи бьёт снова, ещё сильнее, чтобы урок был усвоен наверняка и надолго, вколачивает удары безжалостно, безостановочно, испещряет тело брата кровоподтёками и гематомами, словно орудует кистью.       В собственных руках мощь от тумаков отдаёт зудом, но Итачи не в состоянии реагировать, ему действительно плевать на всё. Злость бурлит внутри него вулканической лавой, хлюпает с недобрым началом, и он, не обращая ни на что внимания, приземляет кулак аккурат в солнечное сплетение Саске.       Тот заходится в изматывающем кашле, смеётся наперекор жжению в глотке и, сплёвывая красную мокроту, зрит брату в глаза снисходительно, почти небрежно, так, как обычно смотрят на несмышлёного ребёнка. Он распластан под Итачи, притиснут к полу и обездвижен, и единственное, чем он может отплатить выродку, восседающему сверху, — это ёрничать, насмешничать, подтрунивать над тем, что его «нии-сан дерётся как девчонка», хотя по телу растекается такая чудовищная боль, что кажется: эти раны никогда не затянутся, а уродские багровые синяки не сойдут. Кожа яростно горит в тех местах, где чёртов Итачи особенно хорошо прошёлся, а сломанный нос хуёво тянет воздух; Саске перхает кровью под градом очередных побоев, чувствуя, как трескаются губы, когда он пытается растянуть их в усмешке.       — Я так тебя люблю, брат, ну же, возьми меня, — тянет он и тут же сильно бьётся виском о ножку стола, когда звонкая пощёчина припечатывает его голову в сторону. Перед смеющимися глазами плывёт, лицо Итачи — где-то сверху — резко мутнеет, словно в расфокусе, и теряет чёткость; ему кажется, что он отрубается, падая в бездну забытья, но заботливый старший братец вовремя перекрывает ему кислород, сдавливая горло цепкими пальцами. Итачи тяжело, утробно дышит, туже смыкает горячие ладони на шее, ощущая, как под кожей бешено стучит чужой пульс, и это — лучшая кульминация: враг окончательно повержен, полностью в его власти. Он может не отпускать его так долго, душить до вытаращенных глаз и ноющей боли в лёгких, пока стремительно потухающее сознание не погаснет вовсе. И быть может, только в таком случае Итачи сможет объяснить себе, как его угораздило полюбить такого мерзкого ублюдка, как Саске, наглого, бессовестного, эгоистичного. Быть может, только в таком случае Итачи сможет простить себе эту трепетную слабость, клубящуюся внутри при виде своего младшего брата. Слабость, что заставляет из раза в раз игнорировать злобные упрёки по пустякам, исходящую от Саске ненависть, убийственную, крышесносящую, словно он прокаженный, и это мрачное, нездоровое желание сделать Итачи как можно больнее. Не руками, нет: он знает куда более интересные болевые точки, на которые запросто можно надавить, заставить Итачи дрожать, вымаливать прощение за вещи, которые он не в силах изменить — убогую, разъедающую совесть любовь, приносящую обоим так много страданий. И омерзения.       Когда Итачи отпускает его, резко, на выдохе, Саске не может подавить вырывающуюся наружу ухмылку: ну конечно, больная страсть брата сильнее обиды, взращённой до габаритов ярости, мощнее его растоптанной гордости и естественного желания дать сдачи. Как же всё-таки противно. На языке зреет желание харкнуть ему в рожу, наглядно продемонстрировать всё, что он думает об этих великих увечных чувствах. Но Саске запинается, сглатывает дрожащее отвращение — что-то в лице Итачи мешает ему ненавидеть броско, напоказ, что-то в выражении этих горящих глаз останавливает его, лишает удовольствия от искусной манипуляции, так, что юноша давится, с хрипом втягивая воздух. Он внезапно понимает, что грань терпения, на которой он всё это время раскачивался, давно в трещинах и пробоинах, готова рухнуть в любой момент. И Саске вдруг запоздало озаряет, что это мгновение, та самая ёбаная точка невозврата наступила, когда он, сардонически кривясь в полуусмешке, позволил себе опустить брата ещё ниже, заставить Итачи почувствовать себя паршивее обычного. И когда дрожь пробегает по расслабленному телу взрывной волной, он чувствует, как ему до одури страшно, потому что в сощуренных глазах, там, за привычной пеленой разочарования и гнева, он больше не видит смирения. От Итачи веет потом и агрессией, а ещё — хлёстким пренебрежением.       Саске долго не может надышаться, напиться кислородом вдоволь, и ощущение твёрдой руки на своём горле разгоняет припадочное сердце, заставляет его боязливо трепыхаться и гнать, пытаясь убежать от очевидного: то, что секундой назад стало помехой его контрольному, затычкой в дуле излюбленного револьвера, — это решительность, с которой Итачи сжал его шею, впиваясь острыми пальцами в края щитовидной. Саске ничего не может с собой поделать, продолжая трястись от неврастенического шока, и от того, как вместе с ним дрожит уверенная рука брата, его пробирает на истерический смех: это ведь так смешно, господи, почему он не думал об этом раньше? Так смешно сдохнуть благодаря тому, что Итачи готов его прикончить, нужно всего ничего: зажать ладонь крепче, перетянуть кислород в глотке — и от Саске ничерта не останется. Давай, ещё секунда, ублюдок, и твои чувства окажутся бессмысленными.       Итачи смотрит на него серьёзно, чуть хмуря брови и поджимая губы. В глазах — застывшее ледяное выражение, и Саске неприятно думать, что это чистая ненависть. Он совершенно не умеет чувствовать к Итачи что-то настолько сильное.       Когда старший брат, сцепив зубы и почти с болью превозмогая в себе желание зарядить кулаком по алеющей скуле вновь, ловко поднимается на ноги и скрывается из поля зрения Саске, он ещё долго не может успокоить взволнованное сознание; счёт раз за разом сбивается на пяти. В его голове отчаянно царит тупой белый шум, и он не знает, сколько лежит вот так — избитым и сломленным, и кажется, будто проходит целая вечность. Итачи, точно потешаясь над ним, вдруг бесшумно опускается рядом с домашней аптечкой в руках. Он осторожно проводит ватой по рассечённой брови и, даже не морщась при виде кровавого месива, исключительно дипломатической интонацией выговаривает:       — Скажи, если станет неприятно.       — Ну и зачем? — устало произносит Саске, впивается в осунувшееся лицо брата взыскательно, требует ответ на поставленный вопрос. — Я же сказал, что ненавижу тебя.       Губы Итачи дёргаются, но сам он не поднимает взгляд, лишь мягко проводит смоченной ватой по лопнувшей вене на лбу. Тишина между ними такая густая, натянутая, что хочется перебить её любым вздором, который придёт в голову, но они, кажется, слишком изнурились, чтобы умело скрыть это. На лице Итачи, всегда очень собранном, отражается весь спектр его утомлённого смирения, и в горле Саске встаёт тугой ком. Он перехватывает тонкое запястье брата, когда тот пытается стереть кровь с разбитого носа, и насильно заставляет обратить на себя внимание.       — Зачем?       Итачи медлит, упрямо поджимая губы. Его рука слегка подрагивает, и младший требовательно сжимает её, намеренно делая больно. Наконец, Итачи поднимает взгляд и как-то ломано улыбается, будто стараясь не зарыдать, хотя его глаза абсолютно сухие и собранные. Саске знает, что его брат не умеет плакать.       — Потому что я действительно люблю тебя, Саске.       Они смотрят друг на друга, словно знакомятся заново, и оба совершенно не знают, сколько длится эта немая полемика. Груз, всё это время стискивающий сердце Итачи, точно отпадает, позволяет ему вновь задышать полной грудью, и признание в собственных чувствах, о которых братья столько молчали, становится катарсисом, точкой невозврата. И от этого неловко, от этого хочется провалиться сквозь землю и забыться под градусом виски. Это интимнее, чем сломанный нос и раздирающая сталь в зрачках Итачи, когда он решительно давил его кадык.       — Ладно, — смущённо бормочет Саске, отводит взгляд, покорно откидываясь на спину. Позволяет Итачи хозяйничать у себя на лице, не мешая этим рукам убирать за собой расставленные следы эмоций.       Возможно, если немного покопаться в себе, он не так уж его и ненавидит.