Days Gone Bye

      Итачи заснул во вторник 11 ноября и с тех пор не открывал глаза.       Накануне он вернулся с секретной миссии, порученной Хокагэ-сама, и наглухо заперся в своей комнате, так и не явившись к семейному ужину. Это было его нормальным состоянием. Нормальным было и показательное игнорирование родителей в последующие дни; Саске не знал наверняка, но догадывался, что на своих серьёзных заданиях брат убивал вражеских шиноби так же массово и равнодушно, как и люди из отцовских свитков, и находил в этом грозное, изувеченное очарование. Он не увидел ничего странного, когда брат не появился за завтраком: иногда за передвижением Итачи было сложно уследить — тот сбегал на новые поручения бесшумно и почти беспрерывно, в конце концов, он был первоклассным ниндзя.       Аномальным стало его молчание спустя три дня после возвращения. Саске застал его холодное тело в не расправленной постели, с засохшей коркой крови на вороте рубашки и спутанных волосах, и, не понимая, отказываясь понимать, что произошло, почувствовал, как холодный пот заструился по коже. Страшная, неохватная реальность, не дожидаясь его участия, разом обрушилась на него, всей своей тяжестью сдавив разошедшееся сердце. На его истошные вопли сбежались родители.       Вызволенный из госпиталя врач сообщил, что их старший сын находится на пороге смерти. Причина — прожорливая, расползающаяся болезнь лёгких. Саске об этом ничего не сказали.       Ему сказали, что «нии-сан немного переутомился и заболел».       Ему велели «не беспокоиться понапрасну».       Ему запретили распространяться об этом вне дома.       И он взял за основу каждое утро чистить для брата яблоки притупленным ножом, стараясь не надрезать глубоко, потому что Итачи всегда был прихотлив к еде и не любил излишне рыхлую прикоренную мякоть. Из всех сортов он признавал только санфуджи, поэтому с декабря и до поздней осени, пока скаредные сады Страны Огня заносило сугробами и палящим солнцем, носил по яблокам траур. Сейчас, когда выявленная болезнь порабощала его привычный образ жизни, Саске особенно хотелось сделать брату приятно — он аккуратно срезал душистую кожуру дрожащим клинком и делил ягоды на равные четвертинки. Микото, обычно располагавшаяся рядом у постели Итачи, хлопотливо и одновременно с тем совершенно спокойно — как же Саске не нравилось следить за этой живой, пытливой заботой! — меняла влажные полотенца на измождённом лбу и временами, когда сухие, почти выцветшие веки резко подрагивали, смахивала проступающий пот со вздувшихся висков. За эти пару дней внешность Итачи преобразилась так колоссально, так всеохватывающе, что в моменты, когда Саске смотрел на него сквозь призму клубящихся размышлений, тому казалось: он глядит не на брата вовсе, а на мерклый его фантом. Не нужно было касаться липкой кожи, чтобы убедиться в её горячечном жаре, излишне дотрагиваться расслабленной ладони дрожащими пальцами — под толстым слоем кожи не было ничего обещающего. Пусто.       В один из тех дней Саске держался понуро. На его покоцанных пальцах, заледеневших от мёрзлых капель на помытых яблоках, явственно выступали мозоли — результат многочасовых тренировок. Какой-то из затягивающихся порезов снова вскрылся, испачкав отделённую кожуру багровым следом. По-хорошему, ему бы обработать ранку и закрыть пластырем, но в действительности Саске было всё равно. У него не было ни мыслей, ни стремлений — да и откуда им взяться? Были лишь чувства — чувства ребёнка, туманные и святые, самые сильные, что испытаны в жизни; была и тревога, щедрая, обильная, кровоточащая, вынуждающая изнемогать от бессонницы, заставляющая рукоять кухонного ножа ходить в этих небольших, ещё детских ладошках. Истерзанные жалом сюрикенов руки — такая глупость, когда Итачи, погрузившись в бесконечный сон, не может ему ответить.       — Ты можешь идти, милый. Твой брат ещё поспит, — мягко обронила мама, не оборачиваясь, не отвлекаясь от беспрерывного созерцания уставшего и бледного сына. Её голос, всегда такой нежный и тихий, прозвучал словно издалека, вырывая Саске из липкого кокона мыслей. Он запоздало кивнул, поднимаясь со стула немедленно же, будто в укоренившемся желании покинуть комнату сиюминутно, хотя всё, что он желал в последнее время, — скорее избавиться от давящего ощущения внутри, сковавшего полое нутро тисками нераспознанных эмоций. И голова у него была какая-то пустая, механическая, и говорил он на автомате, практически не понимая, о чём вообще можно распинаться, когда Итачи не реагирует на его присутствие. Ему было тошно, страшно, неуютно, и он со всей силой ненавидел эту комнату, и эту ситуацию, и стойкий запах лекарств, раздирающий носоглотку волнами накатывающей дурноты. И отношение мамы он тоже ненавидел, хотя сказать об этом вслух, конечно, не мог тем более. Всё, на что он был способен, это раздирать полумрак помещения зажжёнными свечами да тихонечко, себе под нос, переживать за тлеющую жизнь на узком, вымученном лице.       Наконец он отложил плоскую чашку на прикроватную тумбу и сбросил продолговатые румяные кожицы в хрусткий пакет — туда же пошли перепачканные кровью салфетки. Саске не знал, откуда она здесь взялась, а мама ничего не говорила с тех пор, как Итачи свалился с болезнью, но подсознательно он понимал: никто никогда не рыгает кровью при обычной простуде. В самые свирепые эпидемии гриппа его старший брат не проводил в постели столько времени, и даже десятилетний мальчишка, видевший внутреннюю живительную силу человека только на разодранных коленках одноклассников, сознавал, что от этой правды приторно веет фальшью. «Что с братом?» — звенело в нём так сильно, что было даже не вопросом, а воздухом, которым он дышал.       Словно услышав его, Микото внезапно отстранилась ото сна Итачи и немного трагически, но всё же спокойно посмотрела на младшего сына, стоявшего чуть поодаль от прогнутой кровати и пожиравшего глазами эту благородную, высокую хрупкость. Опустившимся на октаву тоном она заметила:       — Нии-сан скоро проснётся и обязательно поест твои яблоки, Саске.       Что-то в её голосе ему не понравилось. Что-то скользкое, осторожное, успокаивающее, что-то, ударившее по сознанию хлёсткой отрезвительной пощёчиной. В один момент его грусть обрела новые краски, обратилась в пароксизм отчаяния, повлёкший за собой вспышку гнева. Он медленно насупил брови с видом угрюмого недоверия и вдруг, сам не отдавая себе отчёта, на одном сжатом полухрипе выплюнул жгучее «Ложь!», чтобы после тотчас выбежать прочь. Стук захлопнутой фусума наглядно уведомил Микото о приближающемся приступе истерики.       В тот момент самому Саске чудилось — нет, нет, он был в этом уверен! — что если вести себя, как расстроенный мальчишка, то брат обязательно очнётся и поругает его, заставит извиниться перед родителями за хамство и треснутую субординацию. Но Итачи, конечно же, не проснулся, и не проснётся, наверное, больше никогда, и какой же Саске был глупец, что ждал, надеялся на родителей, верил в их утешительные присказки всё это время! И больно, господи, как же ему было больно, как же сильно свербело в груди! Он был готов расплакаться в ту же секунду, прямо на глазах шествовавшего навстречу Фугаку, и лишь мысль, что это бессмысленно, скупо и постыдно, удержала его от звучных всхлипов. Отчего, зачем он вообще умел так это чувствовать.?       Та ночь и все последующие дни проходили как в болезненном трансе, в тихой, безнадёжной горечи, однако на самом деле полные страха и тошнотворной, всеобъемлющей паранойи. На протяжении этого рафинированного, скрупулёзного мучения Саске, борясь с тошнотой и сердцебиением, не мог сдержать слёз. Родители, ограждённые от буйства эмоций лишь тонкой бумажной стеной, вслушивались, лёжа в застывшем доме, в эти жуткие ритмичные стоны, этот разгул обсессивной скорби и ничего не могли поделать. Они не могли избавить сына от его давящего чувства, от слепого преклонения, возведённого в культ. Они пугались этой мучительной зависимости одной человеческой психики от другой и упрямо принимали её за чудачество. Но то было чистое помешательство, чьей основой стало неизбывное горе, и то было настоящее, безусловное самоуничтожение. Итачи длился в его жизни слишком долго — настолько, что без Итачи, в сущности, этой жизни и не было, и Саске, лишённый взаимной зацикленности, каждой клеточкой тела ощущал в брате нервную потребность — потребность, которую невозможно было восполнить обещаниями о скорейшем выздоровлении.       После очередной жуткой ночной интерлюдии ничего не изменилось. Более того, за то время, что Саске убивался в своей комнате, отказываясь от еды и топя боль в постели, Итачи успели перевести в госпиталь. Когда шальная догадка пронзила охмелевший от переживаний мозг, было уже поздно: близ отсыревшей простыни расточали душистый аромат пожелтевшие сморщенные ягоды. Когда он вышвырнул их в окно под сень накренившейся сакуры, бледная надежда на то, что родители всё-таки не врали, умерла вместе с последней каплей вменяемости.       Ноги сами привели его к госпиталю. Он нашёл его палату, прокравшись через крышу, и, просеменив мимо прикорнувшей медсестры, ворвался в помещение с такой решительностью, что напугал самого себя. Замер, зацепившись взглядом за спящий силуэт Итачи. Он смотрел на него ровно секунду, потому что не мог больше изводить себя, не мог сдержать вырывающуюся наружу любовь, которую никогда не понимали ни родители, ни он сам, оставляя на сухой, потрескавшейся коже следы дрожащих поцелуев. В тот момент Саске было так плевать на условности, на обстоятельства, что привели его к этой постели, на дремлющую в коридоре медсестру, способную в любое мгновение сорваться в палату Итачи, чтобы поставить очередной катетер, и особенно ему было плевать на родителей, которые ещё рано утром застанут его пропажу и, тщетно волнуясь, поднимая на уши всю деревню, найдут в объятиях его брата. Он говорил об этом Итачи, неумело терзая его лицо губами, исступленно и в то же время совершенно невинно, даже не подозревая, что он так умеет, признаваясь тому в любви. Спустя пару минут этого горького, сладкого отчаяния Саске испуганно отстранился. И тут же склонился вновь. Он целовал Итачи с каким-то надломом, аккуратно, трепетно, боясь углубиться и что-то испортить. Он ощущал на своих щеках увядающее дыхание, щекочущее уши и скулы, ощущал, как неведомое доселе чувство разгорается внутри пожаром, пожирает его нутро. Это чувство, вызванное их тайной, постыдной близостью, заставило Саске уткнуться брату в шею и вдохнуть аромат его тёплого, расслабленного тела.       Завтра. Завтра он всенепременно проснётся рядом и будет сжимать эти горячие ладони в своих, целовать побелевшие пальцы и чистить для брата фрукты. Столько фруктов, сколько сможет унести в руках. И он больше не уйдёт, останется прикованным к его кровати, если понадобится, но никуда не уйдёт. И будет рядом, когда Итачи откроет глаза, будет рядом, когда тот ему улыбнётся.       Завтра. С этим решением он приобрёл какой-то непрочный, неуютный покой. Тотчас же Саске почувствовал тягучую усталость, подкашивающую ноги и туманящую разум, заставившую его повалиться на кровать рядом с братом. Прикрыв глаза, он уснул мгновенно: то был прыжок в небытие человека, уставшего непрерывно страдать.