Days Gone Bye

      Три года два месяца и восемнадцать дней.       Саске потушил последнюю сигарету, когда опущенный свет уличного фонаря погас вместе с догорающим окурком, свёрнутым в засаленной пепельнице, и вновь прокрутил в голове мигающую неоном цифру. Три года два месяца и восемнадцать дней. Кому-то покажется вечностью, но для него эта цифра — всего лишь пустышка, винил без записанной музыки. Даже пылью не пахнет.       Ещё три года назад он точно так же сидел на балконе в другой части города и встречал новое утро, сложив голову на костлявом плече; тогда ему было невозможно, он считал звёзды на небе и тянул исцелованные губы в улыбке так часто, что заработал морщинки. Сегодня он бросает равнодушные взгляды на толпы снующих кутил и думает, что его это окончательно заебало: суррогат прошлого, которое кануло в неизвестность давно и навсегда, остывшая, безвкусная реальность с её дырявыми перспективами и дряхлая уродская пепельница. Всё дело в ней.       Это смешно.       Полгода назад Наруто имел обыкновение мыть её с раствором, но теперь, когда Саске стал жить вместе с этим придурком, почерневшее резное стекло безвозвратно потеряло возможность вернуть былую прозрачность. Саске всё грозился выбросить пепельницу сам, но каждый раз, когда он, стоя после работы у прилавка круглосуточного супермаркета и выбирая очередной последний блок сигарет, изучал наштампованные этикетки, ему вдруг вспоминалось это изувеченное пеплом стекло с мутными разводами сажи и он напрасно обещал себе, что в следующий раз обязательно решит эту дурацкую проблему.       На самом деле Саске давно хотел бросить курить. Даже не потому, что считал подобные привычки бесполезными, а просто из-за того, что в прошлой жизни он вкушал сизый дым только в присутствии Итачи. Теперь же, когда рефлексы брали верх и он невесомым движением указательного пальца сбрасывал пепел так, как делал это старший брат, почти бессознательно имитируя спокойную мимику, Саске становилось тошно. Тошно от собственной слабости и неготовности отпустить воспоминания о том, чьё давящее присутствие ощущалось в каждом солнечном блике и холодке по коже, в каждом дурманном сне и запахе сигаретного дыма. Ему ведь ничего не стоило просто бросить. Однажды просто возвращаться в квартиру Наруто — сколько времени должно пройти прежде, чем он начнёт считать это место домом? — привычной тёмной тропкой, просто не свернуть за угол, где сверкали зазывающие витрины супермаркета, просто поцеловать сонного идиота так, как никогда ещё не целовал: убийственно, страстно, с любовью, и в перерывах между сексом, которому они будут предаваться всю ночь, просто не выходить на балкон, чтобы чиркнуть проклятой зажигалкой и с каким-то дьявольским, мазохистским упрямством прокручивать в голове мерцающий облик Итачи.       Ему часто говорили, что со временем память стирает лица. Стирает их до неузнаваемости, оставляя лишь что-то общее, тусклое и замыленное. Саске был резко не согласен. С ранних лет они с Итачи без слов, остро и с надрывом ощущали существование друг друга, и Саске помнил в брате всё поразительно чётко: каждую натоптанную мозоль на стопах, которые он любил исступлённо целовать, и мягкую дрожь его тела, когда язык Саске вёл по острым коленкам к сгибу; он помнил скользкую гладкость его рта и горячую шершавость между зубами, хрупкость узких запястий и истошный пульс раз за разом, стоило Саске сжать их до синяков и притянуть к себе; он помнил едва выступающую краску на бледном лице, когда они собирались отдаться своей безумной страсти, и упрямую линию губ во время ссор. Они не часто ругались, в общем-то, по большей части потому, что его брат был человеком тихим, рассудительным, в нём слышалось что-то от поэзии, он и любил в принципе только Саске, и этим был очерчен его мир. Это Саске, Саске изводил его на бессмысленную ругань, на недельное молчание и злобный секс в перерывах между спорами и сигаретами. Да, сейчас ему было сложно описать свои тогдашние переживания, отвратительные и не делающие чести, наверное, всё больше потому, что после смерти Итачи Саске стал совершенно другим человеком. Но он помнил всё это так чётко, что почти ощущал физически. Поэтому Саске был отчаявшимся слабаком, и единственное, что отныне связывало его с Итачи, — это убогая пачка сигарет.       И всё же они были… Нет, истёртым, распроданным тиражами словом «влюблены» невозможно описать котёл, в котором они мешали друг друга. Они топили себя в своём сладостном грехе, глодали взаимные чувства, пуская кровь по тощим запястьям, они упивались своей чумой, намеренно воспаляя заразу прикосновениями и поцелуями до спазмов в желудке. Они жили друг другом и ради друг друга, они таили своё помешательство, и на этой тайне были вскормлены — о, между ними была такая чистая, беспримесная боль. Любовь, доведённая до крайности, погубленная в собственной истерике, отклики которой до сих пор заставляют Саске вздрагивать, точно в припадке. Память — слишком слабое, слишком тщедушное слово для этого всеобъемлющего, пугающего самопогребения. И ни одна живая душа не была способна понять эту порабощающую связь.       Кроме Наруто.       Он понимал его так хорошо, совершенно особенно смотря своими огромными синими глазами на пол-лица, наблюдая за тем, как судорожно Саске пытается спрятать окурок, что становилось страшно. Гадостная дрожь пробегала по коже, стоило ему спокойно и без лишних слов подобрать вновь измазанную пепельницу и бесшумно вынести её на кухню, аккуратно прикрывая за собой дверь. Он никогда не произносил ни одного грёбаного слова, никогда не велел Саске проваливать к чёрту со своей наглухо больной башкой. Он просто ждал того часа, когда Саске сам решится сломать крышку своего гроба, когда он выберет жизнь, а не полустёртые блёклые воспоминания, жалкий фантом, некогда бывший смыслом существования.       Я всё ещё думаю о нём, понимаешь? Я всё ещё чувствую его, понимаешь? Я всё ещё люблю его, ты это понимаешь, чёрт бы тебя побрал, Наруто?!       Да. Да. Да.       «Да» в каждом движении, в каждом брошенном взгляде и подаренной улыбке, «да» в крепких объятиях, от которых тянут кишки, в гигантских, невозможно голубых глазах, которые смотрят на него так уверенно и смиренно. Да — ведь он тоже, он, мать его, тоже влюблён в живого призрака, в сгусток хилой жизни, бледное подобие человека. Да — ведь он пытается угнаться за фрагментами прошлого, навязчивой идеей, застрявшей в нейронах опухшего мозга. Да, он всё понимает и ждёт, он никогда не бросит Саске гнить в одиночестве, никогда не позволит ему умереть от смерти Итачи. Это его старший брат, давно, целую эпоху назад зажранный червями и погребённый вместе со своими мыслями и планами на жизнь, способен уйти вот так вот, оставив Саске наедине со своими демонами на три года два месяца и восемнадцать дней. Потому что их, несомненно, тоже связывает любовь, но любовь, омытая от стяжательского безумия, от кромешного ада этой странной, деструктивной патологии.       У него с Наруто на двоих одна постель, одна жизнь и взгляд на мир. Бесконечная вереница счетов, круг ненужных знакомых и будильник в семь утра. С Наруто у него, в общем-то, всё пополам, и кто бы мог подумать, что Саске подобное устроит. Он и сам не знал, как так вышло, но однажды, перетащив свои вещи в квартиру товарища, вдруг подумал, что не хочет ничего менять. Ему нравилось жить рука об руку, нравилось делиться невзгодами и радостью — особенно радостью, ведь Саске почти забыл, что это такое, — просыпаясь в чужой постели с грузом горячего тела под боком. И Саске нравился Наруто — достаточно, чтобы принять то, что он мог ему подарить: его сковывающие объятия и тёмную крапинку страсти в глазах, раскалённые прикосновения и летний, абсолютно солнечный смех холодными зимними вечерами. Саске нравилось всё.       Кроме блядских сигарет.       Он опустил уставшие от буйства красок глаза с похоронной мыслью, что когда-нибудь точно бросит.       Где-то за полночь, когда Наруто резко проснулся, разбуженный какой-то неясной, глухой паникой, во мраке балкона кратко вспыхнуло пламя зажигалки. Он смотрел на прозрачный силуэт Саске, растворяющийся в горьком дыму и надвигающемся рассвете, и как-то абстрактно, не желая придавать этой мысли осязаемости, подумал о том, что вредная привычка здесь, наверное, совсем ни к чёрту. Чтобы подарить себя Наруто, Саске просто не следовало любить Итачи.       Просто?