Яд в шоколадной глазури

Перед его глазами сгорает дом. Дом, в котором жил его друг. Маленький Чонгук стоит за забором и смотрит на языки пламени, пожирающие остатки жилища. Слишком поздно что-либо предпринимать, он опоздал. Где-то позади плачет Чимин.  — Мы должны были позвать и его, — говорит он, продолжая всхлипывать. Чон кусает свои губы и пытается не разреветься в голос. Да, должны были. Глупые. Нет, глупый только он. Только Чонгук. Дурак Гук, что предпочел игрушки Чимина другу Тэ. И вот результат, который уже не исправить. Кто-то сжимает его плечо, стоя позади. Наверно, так Чимин пытается его поддержать, пусть в его словах ранее и слышался упрёк. Но нет, это не Пак. Мальчик не стал бы давить так сильно. Чон поворачивает голову и сталкивается взглядом со взрослым Тэхёном.  — Красиво, правда? — говорит тот, глядя на огонь впереди и кривовато улыбаясь краешками потресканных губ. Чон открывает глаза и выключает пробудивший его будильник. Отчасти он ему даже благодарен. Гуку не хотелось досматривать тот кошмар. Видеть такого Кима, наблюдающего за собственным сгорающим домом, и с его кривоватой улыбкой на устах. Совсем не хотелось видеть подобное ни сейчас, ни ещё когда-нибудь. Сегодня, кажется, удачный день, им удаётся поймать преступника по одному из дел. Их отдел празднует и собирается, чтобы выпить. Чон вежливо отказывается, списывая всё на важную встречу, на которую ему ещё надо. Хотя на самом деле просто остаётся в своём пустом кабинете, ведь никакой встречи и нет. Сотрудники же, прежде чем разойтись, осторожно подшучивают над ним. Мол, раз встреча у того вечером, значит Гук наверняка на свиданку собрался. Чон им лишь улыбается: пусть думают, что хотят. И лишь Чимин смотрит с неким пониманием, серьёзностью. Он не мучает его вопросами сейчас. Пак из тех, кто приходит, когда уверен, что подготовил все интересующие его вопросы, и он знает, когда их уместно будет задать. И сейчас так же: он знает, а глядя на Гука уверен, что тот ещё и сам ничего толком не понимает, и потому Чим идёт праздновать с остальными. Гук сидит в одиночестве недолго. Ждёт, пока все покинут отдел, и сам уходит. Куда? Конечно же, домой. Куда же ещё? Он разувается у порога, проходит внутрь, и, не сняв даже куртки, падает на кровать. Что-то в последнее время он совсем обленился. Даже встать и просто снять куртку уже не может. Да какое там, он даже света не включил, доходя до спальни на ощупь.  — Симпатичная квартирка, — спокойно говорит некто, скрывающийся в темноте, заставляя не ожидавшего такого Гука чуть ли не вылететь с кровати. Затем полицейский реагирует моментально, выхватывает из-за пояса пистолет, заряженный холостыми, и направляет на источник звука. Думает про себя, что хорошо ещё не разделся. Его лень в этот раз, кажется, его спасла. Или? Тот человек щёлкает по включателю, заставляя Чона слегка поморщиться от резкого яркого света, и присвистывает.  — Ого, уже так быстро забыл мой голос? Наш разговор в прошлый раз, конечно, не был таким уж содержательным, но всё равно, знаешь ли, обидно, — ухмыляется парень. Тот всё это время сидел на стуле, справа от выхода из спальни. Капюшон его толстовки, как и в галерее, не закрывает его лица. Перед Чоном он открыт. Чонгук удивлённо моргает и убирает пистолет на прежнее место за пояс.  — Как ты зашёл? — отойдя от мимолётного шока начинает Гук.  — Волшебство помогло, и, — поднимает он руки перед собой и шевелит всеми десятью пальцами, — эти пальчики. Чон понимает, что взлом, для его-то уровня, совсем не проблема. Но надо же с чего-то начинать разговор, а у Гука после встречи со старым другом снова начинаются проблемы с подбором слов, не говоря уже о целых вопросах.  — Н-да, ты сильно изменился. Пусть увлечённый, ты и раньше был такой же немногословный, но в остальное время язык у тебя работал отлично. Помнишь, нас ещё даже родители ругали, когда мы с тобой обсуждали что-то интересное. Говорили нам, что мы совсем не затыкаемся, чтобы были потише, — парень усмехается, — а теперь, ты вроде и не занят ничем, но слова из тебя прямо клещами надо вытаскивать.  — Что бы я ни спросил, ты лишь увиливаешь. Так какой смысл тогда спрашивать обо всём и сразу? Я ищу к тебе подход, и потому пока молчу, — не теряется Гук и поднимает уверенный взгляд на Тэ, на секунду уловив в чужих глазах что-то родное, из детства.  — Ну да, полицейский же. Точно. Ищешь подход, — парень подходит поближе, вставая прямо напротив Чонгука, и, как ни в чём не бывало, запускает свои пальцы в чужие волосы. Гук делает шаг назад, отстраняясь от этих длинных пальцев.  — Да ладно тебе, в детстве я часто так делал, и ты вроде не был особо против. Всю ностальгию портишь, — наигранно обиженно, кривя губы, отзывается Тэ и опускает руку. — Ладно, хватит ходить вокруг да около. Ты полицейский, я преступник, и теперь это уже не игра. Так что собираешься делать? — он вытягивает перед собой руки так, как это делают, чтобы на них надели наручники. Но наручников у Гука никогда не было, а те, что теперь появились, вряд ли смогут его удержать, они ведь игрушечные. — Арестуешь меня? Чон не сомневается в том, что Тэ сейчас лишь играется с ним. Пусть и говорит, что это больше не игры. Издевается над ним. Он прекрасно знает, что Чонгук ни за что его не арестует. По крайней мере, не сам лично. Нет, не так. Он не позволит его поймать. Никому не позволит. Он не может так поступить. И чёрт, это неправильно, они из разных миров. Но Чонгук не может снова предать его. Он по-прежнему не знает, что будет делать, на самом деле не знает. Но так с ним, каким бы Тэ не стал, не поступит. Он узнает его, узнает о том, что случилось. Докопается до истины. Сможет его защитить, приложит все усилия. Даже плюнет на карьеру, если понадобится, да, вот так вот. Но не оставит в том мире, в котором рано или поздно тот исчезнет, и в этот раз уже навсегда. Собственные мысли кажутся Гуку отчасти глупыми и наивными, но он отчего-то полон решимости прямо сейчас. Полон этого понятия — "Я смогу тебя спасти".  — Расскажи мне. Расскажи о том, что произошло в тот день, — Гук знает, что давит на больное, но он должен узнать. Он должен знать подробности. Должен понять его. Нарисовать в голове цельную картину, чтобы рассмотреть её как следует, детально. Тэ смотрит, не моргая, и не кажется, чтобы он злился или что-то вроде. В его глазах скорее равнодушие, и Гук уверен, за этим равнодушием скрыта лавина боли и крика, которые парень держит в себе. Он не психолог и не психиатр, но понимать людей во многом за это время научился. Не так профессионально, как те мозгоправы, но достаточно, чтобы уловить попытки скрыть, замаскировать за поверхностное, за обманчивой улыбкой.  — Хочешь знать подробности, — Тэ тоже умеет читать людей, и, конечно же, знает, что нужно Гуку. Тот хочет видеть полную картину, в нём говорит полицейский и то вечное любопытство, что Тэхён помнит в нем ещё с детства. Он не собирается что-либо скрывать. Только не от него. Не собирается, правда, и он часто себя в этом убеждает. Часто в это верит, а потом вспоминает. Та обида. Она всё еще живёт в нём. Детская, глупая обида, которая, как дополнительный замок, не позволит рассказать всё. Да и Тэ не смог бы, как бы ему и не хотелось. Потому что на самом деле не хочет. Не хочет произносить это вслух, снова воспроизводя в голове. Потому что к чёрту. Гук - самая главная живая соломинка его счастливого прошлого, и той же обиды. Но его не было последние шестнадцать лет в жизни Тэхёна. А за эти годы от прежнего Тэ мало что осталось. Ведь так? И поэтому, даже сейчас Ким не знает, зачем приходит в жизнь Гука. Хочет напомнить о себе? Хочет отомстить за детскую обиду? Или что-то ещё? Да, кажется всё же то — что-то ещё. Но Тэ и в этом совсем не уверен. К слову, он вообще ни в чём не уверен. Особенно, когда это касается Чонгука. Парень садится на кровать и смотрит перед собой. Гук наконец снимает куртку и тоже садится, но так, чтобы не видеть его лица. Ему почему-то кажется, что так Тэ будет легче говорить.  — Это была какая-то заброшенная деревушка. Знаешь, из тех, в которой побросают дома и уезжают в город, а оставшиеся старики умирают, их хоронят и больше не навещают их могил, — отстранённо и непонятно начинает Тэ. Но Гук слушает внимательно, пытаясь ничего не упустить. — Он был из тех, кто всему интересному и достойному давал названия. Не имена, а именно названия. И у меня оно было. Представь себе, у меня не было имени, зато было название, как у картины. Тот человек говорил, что он творец, и, знаешь, словно всего и так было мало, так он ещё и обклеил одну из стен белой бумагой и рисовал на ней мой горящий дом, — на этом Тэ усмехается, а Чона бросает в дрожь, — но не дорисовал. Так и не дорисовал его, — на этих словах он оборачивается к Чонгуку, заставляет его посмотреть на себя, дёрнув за плечо. Улыбается. Безумно. Неправильно. Так, как говорилось в деле "Хищника", как говорили те немногие, пострадавшие от его руки. И почти шёпотом добавляет, — потому что я набрался храбрости и перерезал ему глотку, а затем наблюдал, как он задыхается, хватаясь за кровоточащее горло. Как таращится на меня своими тупыми, расширенными глазёнками и пытается дышать. Жалкое зрелище жалкой гниды, которую в конце концов удалось выдавить, — Чон встаёт и отходит к окну. Кажется, это говорит уже вовсе не Тэ. Что-то в нём, но не он. Это не может быть он. Тэ тоже встаёт и подходит так близко, что его дыхание обжигает щёки, но Чон его не отталкивает, может, и руки скрутить способен и ударить, но не отталкивает. Он лишь пытается скрыть дрожь и сохранить лицо. Тэ наклоняется к самому уху и шепчет, тихо-тихо: "А ты думал, в моей биографии обошлось без трупа?". — Он был единственным? — как можно спокойнее спрашивает Гук, всё ещё чувствуя чужое дыхание на шее. А затем объятия, такие по-детски нежные и легкие.  — Я скучал по тебе, — слишком резко меняет он тон голоса и тему, и снова становится чем-то знакомым. Чон не обнимает его в ответ, просто стоит и наслаждается запахом его волос. Какой-то смесью апельсина с корицей.