Яд в шоколадной глазури

Тэ уходит так же, резко как и появился. Отстраняется от Гука, говорит, что есть дела, что он ещё напишет и хлопает входной дверью. А Чон опускается на кровать и вдруг вспоминает обгорелые останки чужого дома. Наихудшее его воспоминание. Вспоминает, как после того, как вернулся весь грязный из леса, сжёг свой велосипед. Зачем? Сам точно не знает, быть может, потому что обещал Тэ ранее дать покататься на нем, но постоянно жадничал, и в итоге его друг так на нём и не прокатился. А затем погиб. И сам Гук теперь уже ни за что не смог бы сесть на него, оно бы только напоминало ему о его жадности. Велосипед горел ярко, и, отчасти, красиво. Чон плакал, наблюдая за этим, и, конечно, вовсе не из-за потерянной вещи или из-за того, что родители будут ругать. А из-за него, кого, как и Ми, не получится больше вернуть. Не получится увидеть.

***

Тэхёну нравилось вырывать ноготь за ногтем. Наблюдать, как жертва давится криком через клейкую ленту. Практически слышать, как сильно бьется чужое сердце, дрожит тело, словно одолеваемое сильными судорогами предсмертных метаний. А это ведь были ещё только ногти, четвертый всего-то, если быть точным. Еще шесть, и это тоже ещё только начало. Он не рвал, грязно хватая до центра удобными строительными плоскогубцами. Он вытаскивал осторожно, растягивая удовольствие, зато аккуратно. Кожа под ногтем пусть и кровоточила, зато оставалась гладкой, в отличие, конечно, от психики жертвы, та, наверняка, после всего проделанного нормальной остаться не могла. Тэхён, подобно «Саламандре», одному из его псевдонимов, действовал своим ядом, а в его случае пытками на нервную систему, парализуя жизненно важные центры мозга. Жизненно важные в отношении дальнейшего существования. Но не убивал, он, как и эти существа, пользовался ядом лишь для защиты, и никогда во время охоты, продажи. А так, он всего лишь защищался, защищал свой товар, защищал остальных, чтобы больше не было от этих вреда, подобного словам лжи. Он никогда не убивал этих неудачных покупателей, да он и мучить, и истязать бы их не стал. Те сами нарывались. Ким же, раз за разом, повторял им во время продажи, точнее писал, точно ли они смогут оплатить товар. Те клялись, что «да, без проблем». А потом прятались от него и не отвечали. Тэ ждал, честно ждал. Но его терпение никогда не было железным, приходилось действовать. И вот оно. Связанные и ничего не видящие они пели совсем по-другому, кучка жалких обманщиков. Вроде все взрослые люди, а размазывали перед ним сопли и умоляли подождать ещё немного. Ссали в свои новенькие брюки и выли похлеще тяжело рожающей бабы. Убогие. Тэ ведь давал им много времени, за такой срок можно было уже открыть собственное дело и срубить на этом бабло, чтобы оплатить долг. Но нет, эти уёбки только прятались в своих норах, трахали дешёвых шлюх и думали, что Ким никогда их не найдет. Наивные выродки. Тэ находил. Всегда находил. Загонял в ловушку. Захлопывал её и смотрел, как извиваясь, подобно червяку, те пытаются выжить, сохранить остатки мозгов. Но не добивал, никогда, ведь то не в его стиле. Они этого не стоили. Слишком грязно для такого мусора. Если захотят умереть, то пусть лучше делают это сами. Но трусы на такое не способны, так что с вырванными ногтями, сожженными волосами на голове и бровями, порезанным на две части языком и подобными небольшими, но портящими нервную систему, сувенирами от Кима, и, конечно, его обязательной подписью «Язык Саламандры», вырезанной на грудной клетке каждого из них, они могли волочить свою дальнейшую убогую жизнь столько, сколько им там осталось. Рассказать о нём они всё равно уже ничего бы не смогли, и дело даже не в том, что им бы это каким-то чудом удалось, или что Ким мог потом вернуться и снова наказать. Просто рассказывать-то было бы и нечего. Глаза были закрыты, да и во время продажи Ким никогда не светится. Свидетелей, как таковых, нет. Точнее не было. Теперь есть. И это не свидетель, а тот, перед кем Ким сам открылся. В смысле, раскрыл капюшон, об остальном же тому ещё рано было знать. Если только отчасти или как-нибудь постепенно, частями. «Это не игры», - сказал он ему в последний раз, и, если честно, чуть не рассмеялся. Вообще-то, то, что он делал сейчас и было игрой, он играл с Гуком. Та детская обида всё ещё жила в нём. Боже, каким же он был злопамятным. Или, может, не совсем так? И это было скорее неким самообманом? Просто Ким не мог существовать никого не обвиняя. Ни за кого не цепляясь, если быть ещё точнее. И вот теперь этим кем-то стал Чонгук. Как же он одновременно был рад и зол его видеть. Такого красивого, вышедшего в люди полицейского и Чимина рядом с ним. Двух своих лучших друзей вместе. Как тогда, так и сейчас, а он снова в стороне, снова не удел и уж чего таить, скатился хуже некуда. И продолжает катиться. И нафиг, с одной стороны, ему сдался этот Чонгук через столько лет? Тем более, тот ещё и полицейский? Нахер он ему? Этого Тэ не мог объяснить, как и то, зачем хранил те наручники столько лет, зачем прятал их от того человека. И так боялся, что он их найдёт. Всё же, как ни крути и не веди метафоры, с Гуком, как и с Чимином, было связано много светлого, и, наверно, всё, за что и осталось цепляться теперь. Вот он и вышел на него. Вот он и дал ему себя поймать. И был уверен, как только встретился с ним взглядом. Нет, не арестует, нет, не пойман. Зачем он делал это, играл с огнем? Обманывал себя? Наверно, устал. И тот был единственным, кто способен что-то с ним сделать. Он играл с ним, и, будто заранее, с той самой первой встречи знал победителя, и тут не только в том, что он преступник, а Чонгук полицейский, дело. Ему Ким бы сам позволил себя схватить, пусть частенько и хотел прострелить тому голову и разделать как свинью. За улыбки и нормальную жизнь, которой у Тэ нет и уже никогда не будет. Да уж, он и сам был убогим, как и некоторые из его покупателей, мало того, что в нём и без того было не мало минусов, так ещё и зависть - плюс ко всему. И что-то ещё, ревность, что ли. Не к определенному человеку, ко всем сразу, кто может быть рядом, не скрываясь, в отличии от него. А он не может, он же преступник, хоть и друг детства. Он грязь среди всей прочей чистоты в жизни Чона, и Ким это знает, и Тэ ненавидит это осознание. Ненавидит тот день.

***

Гук делает всё, чтобы увильнуть от раскрытия дел, касающихся Тэ, делает все, чтобы не открывать очередную папку и не смотреть на тех пострадавших. Утешая себя, что главное живы, что и не святые они и заслужили раз так. Он отдаёт все силы, всё внимание на расследования других дел, а относительно этого пускает, как может, пыль в глаза своему отделу, всем, кроме Чимина. Потому что тот знает обо всём и даже о последнем ночном визите Тэ, только о том, что тот рассказывал, Пак не знает. Об этом он никому рассказывать не собирается. Чимин проходит в его кабинет, плотно прикрыв за собой дверь, и садится на привычное место напротив Гука.  — Я не открываю окон, как и раньше, — говорит он, начиная так, как хочет. Чон и так его поймёт. Гук закрывает папку, в которой дописывал о найденных уликах, откладывает ручку и смотрит на Чимина. Что тот хочет этим сказать?  — К чему ты это?  — Я боюсь, что однажды увижу его, как тогда за окном. И если в этот момент моё окно будет открыто, я снова закрою его, даже зная, что он вовсе не призрак. Не потому, что он преступник, а потому, что теперь я его не знаю. У него может быть лицо Тэ, его манеры, улыбка, его оболочка, но то, что внутри, мы теперь ничего об этом не знаем. И те его дела… В кого превратила его эта жизнь, кто его воспитал и как. Мы ничего не знаем, и я обману, если скажу, что не боюсь этого узнать, — он зарывается пальцами в своих волосах и убирает их назад в знакомой привычке.  — Ты намекаешь, что я не должен покрывать его? Что должен посадить? Ты считаешь, что того Тэ, которого мы знали, в нём больше нет, поэтому? — Гук неосознанно начинает злиться, слова Чимина неожиданно выводят его из себя.  — Нет, я лишь говорю, что мы не знаем его нового, и не можем даже предположить, что от него ожидать, — спокойно отвечает Чимин, видя, как напряженно смотрит на него друг. — Я не говорю посадить его. Но ты и сам прекрасно понимаешь, что его надо остановить. Он должен бросить свои дела и затаиться, только так мы сможем его спасти, — логично добавляет парень.  — Я знаю это. И поверь, думал об этом неоднократно. И о том, почему он появился так неожиданно, тоже думал. И знаешь, он как будто хотел, чтобы я его поймал, он будто и сам просит о спасении, — так, как чувствует, говорит Гук, исходя из своих наблюдений.  — Тогда мы тем более должны приложить все усилия и помочь ему, — улыбается Пак. Затем в дверь стучатся, отвлекая их от разговора и просят Чимина выйти, дописать в своём отчёте, и потому он покидает кабинет Чонгука, оставляя того одного. Да, они спасут его. А если и не они, то Чон уж точно. Он же уже решил это. Он сам должен разобраться. Обязан спасти его. Обязательно.