Яд в шоколадной глазури

Чонгук просыпается посреди ночи от шорохов, доносящихся со стороны кухни. Растирает глаза, встаёт и включает свет. Всё снова тихо. Неужели Тэхён вернулся и снова решил его напугать? Гук выходит на кухню, но там никого. Возвращается в спальню и застывает в проходе. Тэ стоит, прислонившись к шкафу, тяжело дышит и смотрит так, что хочется умереть на месте. Его толстовка перепачкана в грязи, его руки в крови.  — Ты даже не искал меня, — говорит он, неотрывно глядя на Гука, — даже и мысли не допускал, что я мог быть жив. Чонгуку хочется удавиться от этих слов. Да он даже мысли подобной не допускал, так легко поверил в чужие слова. Тэхён прячет одну руку в карман, затем вытаскивает оттуда пистолет, снимает его с предохранителя и приставляет холодное дуло к своему виску.  — А я так ждал, — тихо, полушёпотом говорит он, — так верил.  — Прости, — испуганно следя за чужими действиями, пытаясь не дрожать, говорит Гук и делает небольшой шаг в сторону парня, — пожалуйста, не надо, — просит он. А Тэ улыбается.  — Павшей бабочке с искалеченными крыльями больше никогда не взлететь, Гуки, — с его глаз срываются слёзы. Тупой звук прорезает небольшое пространство, и сердце Чонгука в тот момент останавливается от ужаса. Он подскакивает на кровати и пытается надышаться, словно выплывший на поверхность воды ранее тонущий. Сердце испуганно колотится внутри и больно отдаёт по грудной клетке. Гук хватает телефон и открывает сообщения. Вдруг застывает, не знает, что написать, ему требуется увидеть его. Живым и невредимым. Ему нужно это, просто чтобы продолжать нормально дышать. «Давай встретимся. Мне нужно увидеть тебя» — пишет он наконец, так и не придумав что-то поумнее. Не важно, как это звучит. Тэ поймёт, ведь это правда. Время вообще-то всего лишь двадцать минут пятого утра, и Гук не ожидает быстрого ответа. Но парень или не спит, или из тех, кто сразу реагирует на сообщения, в каком бы состоянии ни были. «Уже соскучился, что ли? Я же был у тебя всего два дня назад. Впрочем, ладно, будет время - зайду» — не уточняя когда и во сколько, как обычно. Лишь бы снова не решил напугать, а то такими темпами, вкупе с кошмарами, сердце Чонгука точно не выдержит. Ему и так уже, кажется, пора начинать пить валидол. * * * Дела в отделе продвигаются хорошо, не считая дела «Хищника», конечно. Которое, независимо от наличия пострадавших, с мёртвой точки так и не сдвигалось. Его человек, Хосок, снова засел в клубах, пытаясь выяснить что-то новое, и вновь причитал Чимину при первой же возможности, что устал от обкуренных рож, что вот раскроют это дело, и он сразу возьмёт отпуск. Бедняга Хосок и не догадывался, что раз так, то тогда отпуска ему, кажется, никогда не дождаться.  — Ты поговорил с ним? — сходу спрашивает Пак, прикрывая за собой дверь.  — Поговорил, — не поднимая головы, коротко бросает Чонгук.  — И? — закрывая папку, лежащую перед Чонгуком, допытывается Чимин. — Что он сказал? Рассказывай давай.  — Ему не нужна помощь, вот что он сказал, и если читать между слов и выражением его лица в тот момент, практически послал нас куда подальше, — прикрывая глаза и откидываясь на кресле, отвечает Гук.  — Зашибись, — заключает Пак.  — Ага, — соглашается с ним Чонгук.  — И что будем делать? Морочить головы нашим и пытаться достучаться до него и дальше? — разглядывая игрушечные наручники, лежащие сейчас рядом с другом, спрашивает парень.  — Я думаю над этим. А он просто слишком гордый и, наверно, всё ещё обиженный, — после того, что Чон узнал от него в прошлый раз, в том, что обижен и не только из-за того дня, Гук и не сомневается. И он бы на его месте, несомненно, обиделся и злился.  — Обиженный… — скорее для себя тихо тянет Пак. — Ладно, понял, значит, пока без изменений, — вдруг он вскакивает на ноги и продолжает уже более уверенно, — что же, подождём? — как-то загадочно говорит он напоследок и выходит из кабинета Чона. Подождём? Нет, не ждать им надо вовсе, а действовать. Чонгук должен придумать что-нибудь. Или просто уговорить Тэхёна? Гук приходит домой, уверенно заходит в спальню и включает свет. Он почему-то и не сомневается, Тэхён дома. Так и есть, он полулежит на кровати Чонгука, как и в прошлый раз, закинув руки за голову. Не шевелится, даже когда Чон снимает куртку и вешает её на вешалку. Не открывает глаз. Не произносит ни слова. Неужели заснул так крепко? Чонгук садится рядом с ним на кровать и смотрит на знакомую родинку на кончике носа, смотрит на слегка подрагивающие длинные ресницы, на длинную челку, которую не помешало бы немного укоротить, и, вообще, Гук уверен, без неё парню бы тоже очень пошло. Он почему-то думает об этом так просто, так легко тянется пальцами к чужому лбу, чтобы убрать волосы, лезущие тому в закрытые глаза, но Тэ неожиданно открывает их, хватает Чонгука за руку, останавливая её в невесомости, и смотрит, словно в душу.  — Так что ты хотел, Гуки? Позвал меня лишь для того, чтобы дотронуться до моего шикарного лба? — кажется, шутит парень в конце. Чон забирает свою руку и только хмыкает на это. И правда, чего это он?  — Расскажи мне о себе, — повторяется Гук, словно у него нет других вопросов или тем для разговора. Хотя, сейчас нет, ему просто хочется знать больше. Узнать Тэ лучше, пусть даже и больно, и снова будут изводить кошмары. Они всё равно не будут такими страшными, как в реальности его старого друга.  — Я тебе типо Шахерезада, что ли? — немного удивляется Ким. Гук на это только как-то по-детски пожимает плечами.— Здрасьте, приехали. Ты точно полицейский? Ведёшь себя, как ребёнок, — усмехается парень. Чонгук на это кривит губы и хмурится. Ну, точно, ребёнок, когда рядом с ним, неожиданно признает и сам он в этот момент.  — Иногда побыть ребёнком не так уж и плохо, независимо от того, кем ты являешься и сколько тебе лет, — Ким на это лишь улыбается и хлопает на место рядом с собой.  — Тогда ложись рядом, как раньше, и слушай, раз так хочется знать, — Гук послушно ложится, соприкасаясь с Тэ плечом и смотрит, как и тот, в потолок. Странная ситуация, хотя от неё становится как-то теплее, они сейчас как тогда, когда лежали на траве и обсуждали супергероев, кто какую силу хотел бы иметь. И Гук всегда хотел быть железным человеком, а Тэ отдавал честь быть человеком стрекозой, не давая тому и слова недовольства вставить. На этом воспоминании Гук улыбнулся. Жаль, этого уже не повторить, того времени не вернуть. Так жаль, что темы сейчас совсем другие. Они теперь совсем другие.  — Хорошенький, он назвал меня так, — уже привычно начинает Тэхен, — хорошенький, говорил он, постоянно раздражая мой слух. Он не запирал, но и не выпускал за пределы своего так называемого искусства. Он отвратительно растягивал уголки своих губ и рассказывал мне о чёрных свиньях. О своих любимцах в том болоте за окном. Говорил о них, как о чём-то прекрасном. Когда тогда он вернул меня обратно, первым делом изрезал на мне одежду, не особо беспокоясь о коже за ней, хотя перед этим обработал мои стопы. Он повторял в тот момент, что его Хорошенький - одно из самых сложных его произведений, что меня трудно будет довести до конца, и, если честно, я его тогда нифига не понимал, понял лишь со временем. Он же превращал мою одежду в держащиеся на тонких линиях между собой лоскутки, затем гладил меня по волосам и… — Тэ вдруг замолк и повернул голову к Гуку. Чонгук же приподнялся и сел, стараясь не встречаться с ним взглядом. Пытаясь не думать о том «и…».  — Не продолжай, — просит он и встаёт. Тэ тоже приподнимается и хватает Чонгука за руку, сжимая чужую ладонь в своей. Тянет, заставляя смотреть на себя. Заставляя снова опуститься на кровать. Поворачивает к себе его лицо, осторожно обхватив его тонкими пальцами и обводит форму чужих губ испытывающим взглядом. Чонгук смотрит в ответ, следит за переменой в глазах напротив, поднимает руку и проводит поверх чужой. Мысли исчезают в тот миг, и Гук не думает, он притягивает Тэхёна за затылок и целует, не в силах больше выдержать этой пытки. Зарывается в его мягкие волосы. И чувствует, как руки Тэхёна медленно начинают расстёгивать его рубашку. Чон углубляет поцелуй, теряется в этом ощущении, сплетается с чужим языком и чувствует, как жар проходит вдоль позвоночника, как дыхание начинает тяжелеть, а воздуха становится всё меньше и меньше. Ненадолго оторвавшись от влажных губ, тянет с Тэ толстовку, которую тот с радостью снимает, отбрасывает, подталкивает его назад и садится в районе таза, помогая расстегнуть свою рубашку до конца, он отчаянно и в тоже время с нежностью целует шею, ключицу, проводит языком по груди, улавливая тихий стон, срывающийся с губ Тэхёна, ощущая руки, оглаживающие его живот, переходящие на спину и тянущие на себя ещё ближе. Он рассыпает поцелуи по его коже, и вдруг его словно ударяет током, он резко отодвигается, затем и вовсе встаёт и делает шаг назад. Тэхён приподнимается на локтях и сквозь пелену медленно спадающего возбуждения теперь смотрит на Гука с ненавистью.  — Вдруг вспомнил и испугался, что я могу быть каким-нибудь заразным? Хочешь, чтобы я рассказал о том, сколько раз тот человек трахал меня все эти годы? С той его любовью к свиньям, как думаешь, сколько раз он брал меня прямо в том болоте? — его слова отдают ядом, болью и злостью, он подбирает с пола толстовку и надевает её обратно. На тело, полное шрамов, которых Гук поначалу и не заметил. «Он резал на мне одежду, не особо заботясь о коже», - вспоминает он его слова. Он боится сделать больнее и лишь поэтому не продолжает, не потому, что думает о том, что Тэхён может быть чем-то болен или и без того надорван до основания, и из-за этого тому противно. Нет, он просто до ужаса боится сделать ему больно. Боится, что потом уже ничего нельзя будет изменить, и, вполне вероятно, он не сможет спасти не только Тэхёна, но и себя.  — Всё не так, — говорит Гук вслух. Совсем не так. Он хочет его до содрогания, но не может, по крайней мере сейчас, не может позволить этому случиться. Чтобы не сделать хуже. Тэ подходит к нему, вставая совсем близко и шепчет в самое ухо.  — Пусть он и был мразью, но, по крайней мере, не был педофилом. Он меня не трахал, не бойся, я не заразный, на сколько знаю. В этом смысле, можно сказать, мне с ним повезло. Я просто хотел увидеть твою реакцию на подобный "минус", — отстраняется и смотрит равнодушно в глаза. — В отличие от вас, пусть это было и не плюсом в случае с ним, но он искал меня. И нашёл, — напоминает Тэ и проходит мимо, специально ударившись с плечом Чонгука. Он направляется к выходу, а позади него, внутри Гука что-то взрывается. Нет, только не уходи. Снова обидевшись. Гук ужасается этой мысли. Он подрывается с места и кидается в сторону уходящего Тэхёна, обнимает его со спины, останавливая у самой двери и прижимает к себе так, словно отпусти его сейчас, он распадётся на молекулы и исчезнет навсегда.  — Прости меня, — произносит он. — Прости, что не позвал тогда. Прости, что не слушал. Прости, что отпустил. Прости, что и не думал о том, что ты мог быть жив. Прости, что не искал тебя. Прости, что не смог тебя уберечь. Прости за то, что меня не было рядом, когда ты так страдал. Прости, что заставляю рассказывать тебя об этом. Прости, что сейчас я так не уверен. Прости, что боюсь сделать ещё больнее. Прости меня. Только не уходи так, как тогда, — еле сдерживая слезы, наплевав на гордость, просит Чонгук и чувствует, как Тэ гладит его по руке, осторожно убирает их от себя и поворачивается к нему лицом.  — Всё хорошо, Гуки, — улыбается он и обнимает его, — всё хорошо, но мне на самом деле надо уйти. Я не обижен, честно. Ты не должен просить у меня так много прощения, я же, знаешь, тоже далеко не святой. Тэ отстраняется, треплет Гука по волосам, заставляя того немного хмуриться, вновь улыбается как-то совсем нежно, отворачивается от него и открывает замок.  — Я зайду на днях, — кидает он, хлопая дверью, утирая предательски скатывающуюся по щеке слезу. Всё хорошо. Хорошо, правда?