Яд в шоколадной глазури

Тэ выбежал из дома Чонгука, залез в машину и пытался первым делом отдышаться. Почему он чувствовал себя таким? Настолько ущербным? Зачем он пришел в его жизнь? Всё же, ну зачем? Ким поворачивает ключи и заводит мотор, выруливает на дорогу и всё еще дышит так, словно бежал километры, спасаясь от чего-то неведомого. Чего же? Так трудно объяснить. Так трудно. Нервно сжимая руль, и, как всегда, наплевав на ремень безопасности, с кучей колющих вопросов в своей голове, Тэ маневрирует вдоль широкой дороги, обгоняя одну машину за другой. На минуту в котле смятения внутри себя ему кажется, он видит ответ. И этот ответ тут, прямо впереди, вдоль мельтешащих пейзажей, обманчиво-бесконечной дороги. Вырули он руль направо или резко поверни налево. Кто знает, что случится? Выживет ли он? Вряд ли. И тогда все будет закончено. Будет покончено и с тем человеком. И с тёмными делами, и у Чонгука с Чимином на одну большую головную боль станет меньше. Похоронят и забудут. Проходили уже через это. И легко пройдут снова. Так ведь? Так какого хрена тогда? Костяшки его пальцев бледнеют от этих мыслей, они так сильно сжимает твёрдую кожу кольца, способной решить всё, всего одним поворотом. Но в голове всплывают все эти "прости", половины из которых и произносить не стоило. Он их не достоин. Всплывают его глаза. Искренние глаза. И пальцы расслабляют хватку. Нет, не так. Он всё еще может побыть его Шахерезадой. Он все ещё может побыть. Ведь может? Ким никогда не включает света. Словно видит в темноте. Проходит в единственную комнату, которая является сразу всем: и спальней, и кухней, и гостиной, и валится на кровать, стоящую возле окна. Он мог бы жить в большей квартире, денег от его нечистых дел хватило бы на сладкую жизнь и шикарное жилье. Но зачем оно ему? Такому, как он, это ни к чему. Такие, как он, и дома то не бывают, а когда и бывают, то кровать - это единственная мебель, в которой имеется потребность. Как и сейчас. Тэхён ложится на кровать, переворачивается набок, и, не подумав раздеться, прикрывает глаза. Голова трещит от боли, но парень не собирается пить таблетки и успокоить эту боль. Пусть само пройдет. Как и всё. Когда-нибудь всё пройдет. Из воспоминаний. У него были большие руки с огрубевшей, сухой кожей. На лице всегда корявая, нелепая улыбка, наверно, у всех воистину больных на голову людей она такая. Будто снял её ножичком с чужого лица и налепил на своё, чтобы казалось… обманчиво счастливым, добродушным? Тэ был единственным человеком, поселившимся с ним, кажется, за всю его жизнь. Почему именно он? Вот и Ким задавал себе этот вопрос по сотни раз за день, а сколько их набиралось за год? Тот человек просто притащил его в свой дом, выделил ему комнату на втором этаже подгнивающего дома, в какой-то заброшенной, богом забытой деревне, и содержал его там, никогда не запирая при этом дверей. За окном того дома было болото, сплошная грязь, как, пожалуй, и душа того человека. Грязь, в которой валялись чёрные свиньи. Много жирных чёрных свиней. И как же в том доме воняло, то жилище было пропитано до основания вонью тех животных. Вонью, от которой еда лезла обратно, но тот человек этого словно и не замечал. Он рисовал больные истории, он пытался воплотить в них некую жизнь, вдохнуть в них дыхание, но выходила из-под его страшных рук лишь грязь, подобная его окружению. Одна сплошная грязь. Но он продолжал творить, он заставлял Тэ сидеть на стуле и смотреть на его творения, а иначе пришлось бы учиться резать свиней. И потому Ким сидел послушной собачкой и смотрел на чужие грубые мазки. Ким думал об очередном побеге. Он думал о том, а куда теперь ему бежать? На его теле заживали очередные порезы, его кофты напоминали лохмотья, которые даже в качестве половой тряпки уже вряд ли могли пригодиться. Тот человек не морил его голодом, никогда, наоборот даже, заставлял его есть. Вот только еда та вся шла обратно. И говорить всё ещё не получалось, лишь кивать или махать головой из стороны в сторону. Мужчина медленно травил его собой, той новой данностью, в которой приходилось жить. И Ким снова спрашивал себя, почему же именно я? А дом тот, и свиньи за окном, иногда будто ухмылялись ему, говорили, — А почему бы не ты? Это "почему", наверно, хоть раз задавал себе каждый. Но те "почему я", заданные в безысходности, слишком больно отличались от обычных. "Почему я", - говорил человек, отработав несколько месяцев, но так и не получив зарплаты. "Почему я", - спрашивала девочка, наблюдая за очередной ссорой родителей. "Почему я", - рыдала изнасилованная девушка. "Почему я", - говорил мужчина, получивший диагноз неизлечимой болезни. "Почему я", - горестно вздыхала старуха, пережившая своих детей. "Почему я", - шептал старик, наблюдая за тем, как отнимают дом, который он построил и прожил там почти всю свою жизнь. Какими бы душераздирающими ни были все эти "почему я", они, и те, что сказаны от смеха, всегда оставались без ответа. Того самого нужного ответа. Он был, но его и не хотелось слышать. Тот ответ, такой простой, "а почему нет?". Люди же продолжали: "Почему я? Почему не кто-то другой?" Какой эгоизм, за которое время наказывало снова, и пора бы было научиться отказаться от этого вопроса, вечного "почему". "Потому", - коротко и ясно, без капли жалости, с улыбкой от судьбы. Потому. Потому и Тэ теперь был рядом с тем человеком и его любимцами. Как же тот мужчина любил этих чёрных свиней, он мог говорить о них сутками, о том, как они ему нравились, что он видел в них. "Они словно мечта", - вдохновлённо выдыхал он. Мечта, которая, даже лёжа в грязи, остается жирной и живой. Она не портится, внутри неё бьется сердце, течёт горячая кровь. Затем, каждое воскресенье, он затаскивал одну из этих визжащих животин домой, крепко связывал её, укладывал на большой стол, стоящий посреди комнаты на первом этаже дома, и брал в руки длинный нож, блестящий наточенным лезвием. И вот оно, начиналось учение.  — Это словно разрезать мечту, — говорил он Тэхёну, стоящему рядом. Мальчику, которому нельзя было уйти, нельзя было не смотреть. Потому что он должен был знать. Должен был научиться разрезать мечты. Визг тех свиней свистел в ушах Кима постоянно, ведь мужчина разрезал их живьём.  — Ты словно всматриваешься в эту мечту. Можешь прочувствовать её, — блестящими, безумными глазами, блуждая по внутренностям животного, повторял он, — это тепло, оно так прекрасно, не смотря на внешнюю грязь, смотри, сколько в ней неиспорченной жизни внутри! — Проходясь по свежему мясу кончиками пальцев, словно проводя по изысканной коже, вдохновлённо восклицал тот человек. А Тэ в это время мутило, мальчик пытался сдерживать рвотный порыв. Так старался, но это не всегда получалось. Его от этой чёрно-красной дурной мечты выворачивало. И за это нож в чужих руках оставлял на нём ещё одну неглубокую, вполне совместимую с жизнью, отметку. И так постоянно, Тэхён словно тонул в сыпучем песке, на дне которого чёрные свиньи олицетворяют мечты, а тот человек наносит ещё один слой чёрного в и без того тёмное дно. Он абсолютно ненормальный. Для Кима это существование в кошмаре, с течением времени, кажется, не имеет конца. Он растёт, в нём появляются новые понятия. В нём умирает очередной день, на столе визжит очередная свинья и теперь уже разрезает их и он сам. Потому что он - лучшее из воплощений того человека. Он его "Хорошенький", он доверяет ему свои мечты. Он заставляет видеть в них прекрасное. Мужчина пытается воссоздать в своём "Хорошеньком" себя. И Боже, как же Тэ это ненавидит, ненавидит это слово. А тот человек продолжает, год за годом, покрывать мальчика своим понятием «я». Оставляя при этом внутренний разгул, отчасти наслаждаясь им, когда глаза его "Хорошенького" заживо сдирают с него плоть одним лишь взглядом. Ну разве это не высшее искусство? Тот человек хочет, чтобы каждый оставленный им шрам напоминал о нем, но всегда обрабатывает и пытается избавиться от тех, что были не следствием его рук. Его мальчик должен быть покрыт только им. Мужчина хочет, чтобы он помнил о нём, никогда не забыл, даже когда заполыхают в огне его картины и его почерк сгинет в пепле, как бы мальчик ни хотел, он останется на нём, внутри его головы, в самом ядре. Живом искусстве. Память о творце будет жить в нём и будет передана воспоминаниями. Кому-нибудь обязательно повезёт их получить, когда его "Хорошенький" заговорит. Человек не может держать всё в себе вечно, и пусть безумец, тот мужчина, это знает. Он останется жить на своём лучшем и самом трудном творении, так неожиданно найденном во вдохновении к другой, не такой живой картине. Кстати, о ней. Он тогда случайно наткнулся на тот дом в конце некого поселка, пока бродил в размышлениях. Мужчина увидел это строение, и нечто щёлкнуло внутри, в голове заиграли краски, прилив от найденного ударил в него сильным жаром, словно молния по дереву. Но всё же в этом видении ещё чего-то недоставало, просто дом - это было бы слишком сыро и скучно, в голове же тот дом уже полыхал, и это было воистину потрясающе. Он не знал, кто жил в том доме, и это не волновало творца, чтобы воссоздать всё, как следует, ему нужно было осязать это чувство вживую, с пониманием обугливающихся внутри того дома тел, и потому, вернувшись туда ночью, он сжёг его вместе с его обитателями. Тем не менее, прежде пробравшись внутрь, предварительно усыпив тех людей и отыскав на втором этаже что-то ещё более великолепное. Такое живое. Сопротивляющееся под щелчки в голове безумного творца - уникальное. Когда дом полыхал, унося в себе спящие жизни, то уникальное в лице мальчишки все ещё пыталось вырваться. Он рыдал, он, творец уверен, просто ещё не мог до конца осознать того прекрасного чувства вдохновения. И потому бился в его руках, словно птица в клетке, кусался, рычал, словно бешеный щенок. Прекрасное творение, над которым творцу предстояло ещё очень много работы. Но он обязательно его завершит. Как и тот полыхающий на всю стену живой огонь в своём доме. Завершит. Ему хватит на это время. Должно хватить. * * * Тэ переворачивается на другой бок, гонит от себя образы чёрных свиней и вдруг вспоминает собственные слова. Да уж, ему повезло, он, по крайней мере, его не насиловал. Ему, блять, так повезло. Тэ смеется от этих мыслей. Повезло. * * * Чонгук гладит его по волосам, он вновь улавливает те апельсины с корицей. В нем нет ни грамма грязи, как он может так думать? То, кем тот стал, не его выбор. Он целует Тэхёна в скулу, чувствует, как длинные пальцы скользят по его шее, поднимаясь к затылку. Чон не смотрит в его глаза. Ему отчего-то становится стыдно. Гук целует шею, возвращается к губам и утопает в том чувстве, которое теперь хочется ощущать постоянно. Нежный поначалу поцелуй перерастает в нечто дерзкое. Чонгук ощущает, как кожа под его ладонями горит, как он сам полыхает, словно в растопленной бане, и это чувство сейчас - оно так прекрасно. Он скользит пальцами по чужим следам до самого живота и немного морщится, будто сам ощущает от этого боль и по-прежнему не смотрит в глаза Тэ. Отрывается от губ, скользит языком по шее, проводит по ключице. Руки Тэ слегка сдавливают его плечи, а с губ срывается лёгкий стон вперемешку с тяжёлым дыханием. Возбуждение кричит о себе неуютной тяжестью. Гук проводит по чужой плоти, гладит внутреннюю сторону его бедер. Бродит языком в районе пупка. Резкая хватка в волосах заставляет его оторваться от своего занятия. Он поднимает взгляд и наконец сталкивается с чужими глазами. Пустыми глазами. Чонгук вздрагивает, приподнимается, как следует и не понимает то, что сейчас видит. Тэ смотрит сквозь него. Тэ смотрит давно мёртвым взглядом. Чонгук встает с кровати и отшатывается назад. Он поднимает свои окровавленные руки и не может понять, в чьей они крови. Напротив него, под Тэхёном же, по простыне, расползается грязь. Чёрная, словно смоль, грязь. Его кожа кажется теперь такой бледной, такой холодной, что Чонгука пробирает до стаи холодных мурашек. Гук вдруг чувствует запах гари, он поворачивает голову к окну и видит за ним полыхающий дом. Его руки дрожат, а воздух вокруг пытается его теперь удавить. Там, за воротами полыхающего дома, кто-то стоит, Чон пытается разглядеть того человека, но его отвлекает рука, резко схватившая его за запястье, и пытающая обратить на себя внимание. Парень оборачивается, возле него стоит маленький Тэ. Такой, каким был до того случая.  — Не заходи за мной больше, — говорит он Гуку, отпускает его руку, замаравшуюся в неизвестной крови, и выходит из его старой комнаты. Чонгук кидает взгляд на кровать, но там никого и ничего уже нет, а за окном привычный ночной пейзаж и не видно дома друга, как и раньше, он скрыт где-то деревьями в конце дороги. Там ничего не полыхает. Чонгук неожиданно начинает задыхаться, он еле подходит к двери, пытается позвать на помощь. Но она не открывается. Она заперта. Сделав глубокий вдох, Чонгук вырывается из того кошмара. Немного прокашлявшись, смотрит на время. Полпятого утра, за окном уже светло. Он мог бы поспать ещё, но знает, заснуть повторно у него уже не получится. Пока Гук выходит на кухню и наливает себе воды, в нём растёт желание написать Тэхёну. Спросить что-нибудь? Просто, чтобы написал хоть что-то ему в ответ. Чтобы убедиться, что всё с ним в порядке. Потому что после этих кошмаров нет уверенности, нет покоя на душе. А в порядке ли? «Мне не спится» — сдаётся и пишет Чонгук. «Выпил бы пустырника, спалось бы» — приходит ему тут же такой легкий и отчасти насмешливый ответ. «Он бы мне не помог. Ты зайдёшь сегодня?» — начиная чистить зубы, пытается уточнить Гук. «Постараюсь» — короткий ответ, и тут же следом ещё одно смс. — «Как думаешь, что представляют из себя мечты? Гуки, из чего состоят твои мечты?» Гук так и застывает на месте с щёткой в руках. Из чего состоят мечты? А правда, из чего они состоят? Чонгук словно впервые задумывается об этом, к слову, а какая у него вообще мечта? Всегда была цель, но, мечта? Это же что-то другое? Как-то не задумывался парень об этом раньше. Состоят? Мечты?