Стерилизатор

Услышав звук мотора въехавшего в гараж автомобиля, Ольга встала и, накинув халат, подошла к окну. Она не могла уснуть, как ни старалась, всю ночь провалялась в постели, периодически вставая, и пытаясь найти себе какое-нибудь занятие. Ни книги, ни телевизор не приносили облегчения, и Ольга оставляла попытки чтения и просмотра ночных каналов, и вновь ложилась в постель. Но сон не шел, и она лежала, разглядывая очертания предметов в темноте комнаты, и думала о предстоящем им всем деле. Она предвидела все опасности, все последствия задуманного ими плана и содрогалась, при мысли о том, что если он не выгорит, кроме смерти, всем его участникам надеяться больше не на что. Если произойдет ошибка, и никто не поддержит их, они обречены. Все. Потому что такое не простят. Силы, с которыми она собиралась начать войну, были огромными. По сути, она хотела воевать с целым миром. С теми, кто им правит, у кого под контролем такие резервы армии и различные возможности уничтожения, что от маленькой горстки их компании не останется даже пыли, если их обнаружат раньше времени и уничтожат. Хотя, какая разница? Их уничтожат в любом случае. Лишь один шанс был на спасение в этой войне. Один — единственный, который нельзя было заменить никаким другим. Дети… Люди… Их сверстники. … Все те, ради кого она пошла на это. Толпы, море, сотни тысяч людей, которые в один миг, увидев их суд, и узнав всю правду о применении стерилизации, о страшном приговоре, вынесенном мировым правительством, выйдут на улицы, сплотившись между собой, требуя его отмены, требуя вернуть миру и им способность быть родителями. Лишь на это была надежда Ольги. Потому что стрелять, массово убивать, поступать жестоко и жестко, никто не станет. И факт того, что возвестит эту чудовищную истину сам профессор Никонов, стоящий у истоков этого безумства, исключит возможное недоверие со стороны общества. Если тайна раскроется, значит все пойдет так, как задумала Ольга. Лишь бы он заговорил. Но она сумеет разговорить его. Она это знала. Профессор и дети… Вот два решающих фактора их победы. Она ходила по дому, заглядывала в комнаты, где спали ее друзья. На их лицах не было беспокойства. Хотя они и ввязались в такую авантюру, которой еще не видывал мир, они все-таки оставались детьми в своем внутреннем мире. И даже жизнь, заставившая их рано повзрослеть, не смогла стереть этот отпечаток, который, если и был не заметен днем, обнаруживался ночью. Стоило лишь вглядеться в их лица, за которыми стояли какие-то сны, которые они сейчас смотрели. Счастливые сны… ДАЛЕКИЕ ОТ РЕАЛЬНОСТИ, КОТОРАЯ НАСТУПИТ, ПО МЕРЕ ИХ ПРОБУЖДЕНИЯ… Она заглянула в комнату, где спал Женя. Он широко раскинул руки в сторону, длинные волосы разметались по подушке, одеяло сползло на пол, но сон его был настолько крепок, что даже утренняя прохлада, влетавшая через открытую форточку, не тревожила его — он спал, безмятежно, словно ангел. Ангел перед смертью… «Господи, что за мысли»! — оборвала себя Ольга и подошла к кровати. Подняв одеяло, и осторожно, чтоб не разбудить, укрыла его, оставшись стоять рядом, и смотреть на него. Во сне он был еще красивее. Лицо, без единого изъяна, словно выточенное искусным мастером: крепкие скулы, мраморно-розовые губы. И он вскоре должен был умереть, как и все они, если правда не восторжествует. «Ангел перед смертью», — вспомнила Ольга недавно мелькнувшую мысль и вдруг заплакала. Беззвучно, не закрывая лицо руками. Она плакала и смотрела на спящего подростка, которого любила всем сердцем. Она корила себя за тот поступок, который теперь тоже не давал ей покоя. «Я предала его, — думала Ольга. — Просто так. Ни за что. Изменила ему с Андреем. А ведь он, именно он, должен был стать моим первым мужчиной, но я все испортила. Я просто подлая, себялюбивая тварь». — Ольга жестоко критиковала себя, и от этого ей становилось еще хуже. «Что это было? Помутнение рассудка? Вспышка внезапной, минутной страсти? Зачем я пошла за этим Андреем в гараж и отдалась ему прямо на полу как последняя шлюха? И даже не отдалась… Ведь он ничего не просил, ничего не хотел, а даже напомнил мне о Жене, но я сама навязалась ему. Боже! Как это грязно!» — Прости меня, Женечка. Прости меня, — шептала она, стоя возле кровати, на которой спал ее любимый человек, как возле смертного одра. — Тебя лишили возможности стать отцом, а теперь еще и я предала тебя, хотя ты верил мне и веришь до сих пор. Ольга вспомнила скромные попытки Жени сблизиться с ней, когда они целовались, оставаясь вдвоем в ее комнате. Она мягко отстраняла его, если дело грозило зайти дальше. А он не обижался на нее, лишь улыбался и пожимал плечами, выражая готовность ожидать ее милости к его скромной персоне. «Я не стою даже волоса на твоей голове, — продолжала Ольга свой мысленный монолог. — Я плохая. Но ты никогда об этом не узнаешь. Никогда, Женечка. Я сделаю все, чтобы ты ничего не узнал о моем падении. Я не хочу разбивать и без того разбитое сердце. Не хочу. Прости меня, прости. Хотя это, наверное, невозможно». Так она стояла возле кровати Жени, прося у него мысленно прощения, словно он был телепатом и мог прочесть ее мысли, и тут же сама себе давала ответ на заданный ему вопрос, который он не слышал, о том, что простить ее невозможно. Наконец вытерев слезы, она повернулась и, выйдя из комнаты, вернулась к себе. Упав на кровать, дала волю эмоциям и разрыдалась. Когда истерика прошла и появилась способность мыслить, Ольга вдруг вспомнила сцену в гараже, всю до мельчайших подробностей и испугалась собственных ощущений. Волна тепла накрыла тело и не отпускала, пока она не переключилась на посторонние мысли. Она еще неоднократно делала попытки восстановить в памяти, пролистать события вчерашнего вечера, но всякий раз это заканчивалось приливом возбуждения, который приносил ее телу наслаждение, а сердцу боль. И Ольга поняла, что она могла бы повторить все это сначала. Еще раз. И если она останется с Андреем вдвоем, то не сумеет сдержать себя. Но, что это? Ведь она не любит этого человека! Он просто ей друг. И почему ни с того ни с сего она так внезапно сорвалась и отдалась ему? Ольга попробовала подменить в картине памяти, Андрея Женей, но возбуждение приятное и горячее, тут, же проходило, сменяясь неудовлетворенностью. Что же получается? Одного она безумно любила, но не хотела, как мужчину, другого почти уже ненавидела, но лишь при мысли о нем испытывала непреодолимое желание близости. Бред какой-то! В конце концов, она выбросила обоих из головы и пошла проведать Игоря. Тот сидел на стуле возле комнаты находящейся на первом этаже дома, почти рядом с подвальной дверью, где содержался их пленник. В комнате не было окон, в сущности это была кладовая, превращенная в камеру. Железная дверь, с вделанным в нее оконцем для кормления пленника, тусклая лампочка на потолке — вот и вся ее роскошь. Игорь сидел на страже, хотя охранять этот кусок металла было абсолютно ненужно. Выбить ее невозможно, разве что их заключенный начнет разбирать стены. Но так ему вообще ничего не светит. Игорь читал книгу, и то и дело клевал носом. Оля тронула его за плечо, когда он в очередной раз провалился в сон и, разбудив, отправила спать. — Иди, иди, — говорила она сопротивлявшемуся Игорю, — ничего не случится. Никуда он не денется, а если что, то сигнализация сработает. Тебе надо поспать. Скоро утро. Иди, отдохни. Игорь еще раз проверил запоры и, кивнув Ольге, удалился в гостиную. Завалившись на диван прямо в одежде, заснул почти мгновенно. Ольга постояла в нерешительности возле их импровизированной камеры и зачем-то заглянула в глазок. Никонов спал безмятежным сном, по крайней мере, ей так показалось, подложив обе руки под голову. Ноги его были связаны, и он не стал утруждать себя расправкой кровати, а завалился прямо так, как только, что Игорь, не раздеваясь. Ольга погасила свет в гостиной, автоматически включилось ночное освещение, и, поднявшись по лестнице, вернулась к себе в комнату. Легла на кровать и вновь унеслась в вихрь мыслей о том, что она задумала. О Никонове, о Жене, Андрее и о Ромке, которого Андрей должен был привезти, и который должен сыграть в их деле одну из главных ролей. Ведь без него, ее план остался бы таким, каким она представляла его себе изначально — осудить и убить Никонова, без вселенского шума и грандиозного скандала. Но сейчас тот, первый план, показался ей жалким, ничтожным. Ну, чего бы она добилась, если бы одним Никоновым на свете стало меньше? Да в сущности ничего. Лишь чувство собственного удовлетворения от отмщения одному из губителей человечества. А ведь на подготовку и похищение было потрачено три месяца. Три месяца они выслеживали его, запоминали маршрут, когда уходит и меняется охрана в институте, подмечали время, когда Никонов остается один, пути подхода и отхода. В общем, группа настоящих сыщиков, ей-богу! Но к чему нужен был такой титанический труд? Ради того чтобы просто убить? Да это можно было сделать в любое время, если знать кто такой Никонов, когда и куда он ходит, в какое время, где находится один, сколько времени это занимает, и просто пристрелить его, выбрав для этого подходящую минуту. Нет. Он нужен для большего. Ольга была рада, что ей вовремя пришла мысль о «заимствовании» эфирного времени у всех телеканалов, и показ жизни и смерти натуральной, а не киношной. Хотя сейчас, она подвергла опасности всех своих друзей. Смертельной опасности… Но они не боялись смерти, они поняли ее и никто из них не отказался продолжать борьбу и мщение, которое они начали. Увидев, как двери гаража медленно закрылись, Ольга застегнула халат и, выйдя из комнаты, поспешила вниз навстречу Андрею. Она надеялась, что он вернулся не один и, ее ожидание оправдалось, когда она услышала голоса. Двери, ведущие из гаража в дом, открылись, и Ольга увидела Андрея и шедшего за ним следом Ромку: сонного, с шапкой волос на голове, которые торчали во все стороны, как стог плохо сложенного сена. В руках он держал кейс и, стряхивая с себя остатки сна, с удивлением смотрел по сторонам, безостановочно вертя головой. Ольга сдержанно кивнула Андрею и пожала протянутую Ромкой руку, со всей любезностью, на которую была способна. — Здравствуй, Оленька, — сказал Ромка и покачал головой. — Вот уж не думал, что когда-нибудь меня занесет в эти края. Да! Здорово вы тут устроились! Ничего не скажешь! — Тебе нравится? — спросила Ольга, жестом приглашая ребят пройти в кухню. — А как же мне может, не нравится? — воскликнул Ромка, и понизил голос, увидев как Ольга, приложила палец к губам, показывая на гостиную, давая понять, что Ромка, своим громким криком, может кого-то разбудить. — Как же мне может, не нравится? — повторил Ромка более тихо. — Или ты думаешь, я не знаю, что это за местечко, и сколько стоит такой домик? — Ну, и сколько? — с улыбкой спросила Ольга. — Много, — однозначно ответил Ромка. — Удаление на сто километров от города, дома находятся друг от друга на расстоянии не менее трехсот метров; каждый дом имеет отдельный источник автономного питания, не имея нужды в линиях электропередачи, оснащен водоснабжением из подземных источников. Люди, проживающие в этом месте не простые смертные, а имеющие сногсшибательные состояния и серьезные должности, обладающие такими полномочиями, что иметь таких соседей в друзьях одно удовольствие! Вот краткий экскурс в историю этого селения, в котором ты приобрела свое жилище. Интересно, как тебе это удалось? Насколько я знаю, желающих поселится в подобном оазисе, пруд пруди. Они готовы головы друг другу отрезать, лишь бы приобрести халупу в этом местечке. Или ты стала какой-нибудь дипломаткой, Оленька? — Нет, нет, Рома, — уже открыто смеясь, ответила Ольга. — Просто немножко переплатила, договорилась кое-где, и все сделали как надо. — Ни фига себе! «Немножко переплатила»! — передразнил Ольгу Ромка. Это «немножко» наверняка обошлось тебе в половину стоимости этого домика! — Не будем вдаваться в подробности, Ромочка, — сказала Ольга. — Факт остается фактом — я здесь живу. Да в принципе не для того, чтобы жить в элитном месте, я купила этот дом, у меня абсолютно другие виды и планы на этот счет. А здесь, как ты сам понимаешь, можно укрыться от ненужных и нежелательных глаз, — закончила Ольга. — Естественно, — сыронизировал Ромка. — Живущие здесь, принадлежат к касте неприкасаемых и уж как тут не понять, что ты задумала что-то серьезное, раз отправила ко мне Андрея в час ночной. Такое серьезное, что не хочешь, чтобы подозрение пало на тебя сразу. Возможно, что виновника вообще никогда не найдут, потому что силовым ведомствам допуск в этот поселок без специального разрешения запрещен. Ромка достал сигарету и вопросительно посмотрел на Ольгу. — Кури, конечно, — тут же отозвалась она. — Где же ты еще будешь курить? Ведь тебе придется здесь жить довольно продолжительное время, — лукаво отметила она. — Замечательно! — с сарказмом отозвался Ромка. — Мало того, что меня похитил посреди ночи этот тип, — кивнул Ромка на Андрея, сидящего за столом, — так теперь еще и в пленники записали. Интересные дела! — Рома, меня поражает твоя несмышленость, — безапелляционно заявила Ольга. — Только, что ты проявил полную осведомленность о местных жителях, рассказав историю этих краев, хотя даже ни разу здесь не был, а теперь удивляешься тому, что тебе придется пожить в этом доме. Ведь ты прекрасно понимаешь, что я не чай пить тебя пригласила. Если бы мое дело не было столь серьезным, я бы просто позвонила и проконсультировалась по некоторым вопросам, но твое присутствие здесь, подразумевает и твое непосредственное участие в том, о чем я тебе расскажу и сразу хочу заметить, что дело это рискованное. — Насколько рискованное? — с интересом спросил Ромка. — Настолько, что я хочу предложить тебе пятьдесят тысяч долларов за участие в нем, — неожиданно сказала Ольга. Ромка поперхнулся дымом и долго кашлял, и махал руками, глотнул воды, любезно поднесенной Ольгой, и только тогда обрел способность снова говорить. — Я все понял! — подскочил Ромка на стуле. — Меня хотят убить! — Да ты что, обалдел? — Ольга недовольно посмотрела на Ромку. Что ты говоришь-то? — А то, — парировал Ромка, — если этот аукцион начался с такой стартовой отметки как пятьдесят тысяч баксов, суммой, названной тогда, когда я еще не знаю сути дела, то о другом думать не приходится. Какой идиот, извини, конечно, станет платить мне такие бабки? Проще перерезать мне горло и закопать в саду под прекрасной березкой. — У тебя заниженная самооценка, Ромочка, — ответила Ольга. — Вот уж не знала, что ты мог обо мне такое подумать. — Ха-ха! — Ромка был в ударе. — Посмотри на меня, Оленька! Я похож на товар стоимостью в такую сумму? — Очень даже похож. Просто когда ты узнаешь, в чем суть дела, ты поймешь, что я не зря, и не с потолка придумала тебе такую сумму. Хотя отчасти ты прав, риск смертельной опасности возможен, но это полностью зависит от твоих действий. Вернее, от твоего умения свести этот риск к минимуму. Ольга специально умолчала о том, что риск, о котором она говорила, ни к какому минимуму свести нельзя, будь ты даже «семи пядей во лбу», но пугать Ромку раньше времени не стоило, чтобы он не сорвался с места и не убежал отсюда без оглядки. Она и так сказала уже слишком много, не подготовив его к такой серьезной информации должным образом. Но Ромка и не думал никуда убегать — он сидел сейчас с открытым ртом и что-то лихорадочно соображал. — Оля, — подал голос Андрей, уже в течение десяти минут выслушивающий этот диалог и не проронивший за это время ни слова, — ты не могла бы дать мне, что-нибудь поесть? Дело в том, что я еще не научился питаться от розетки, и если сейчас что-нибудь не съем, ты никогда не простишь себе того, что уморила меня голодом. — Прости, Андрюша, — спохватилась Ольга. Я совсем забыла со всеми этими проблемами, что ты у меня голодный со вчерашнего дня. Исправляюсь. Через десять минут все будет готово. А Ромка будет завтракать? — Понятия не имею. Если честно, я не знаю, чем питаются индивидуумы, появившиеся на свет в результате скрещивания компьютерного вируса с чебурашкой, — сказал Андрей и рассмеялся, глядя на вытягивающуюся физиономию Ромки. — Я не понял, Оленька, — хитро прищурившись, елейным голосом начал Ромка, — я нахожусь в твоем доме всего лишь двадцать минут, но за этот незначительный промежуток времени мой мозг перегружен так, что он скоро задымит, так мало того — меня еще и оскорбляют, называя особью неопределенного пола. Это же надо такое придумать! Насколько я понимаю, ты здесь хозяйка? Тогда приструни, пожалуйста, этого типа, что сидит рядом со мной, иначе я тоже начну выражаться. — Спокойно мальчики! — подняв руку вверх, официальным тоном сказала Ольга. — Не ссорьтесь. Сейчас вы позавтракаете, потом ты Андрей отправишься спать, а тебе Рома придется выслушать всю историю, ради которой ты находишься здесь. Спать тебе, к сожалению, не придется, даже если ты очень этого хочешь. Возражения есть? Возражений не последовало и после обильного завтрака, Андрей отправился спать, так как уже еле держался на ногах от усталости. За двое суток он почти не сомкнул глаз, плюс сказывались нервы, ведь похитить одно из светил института генетики — не шутка. Ночь последних приготовлений, утро, в которое состоялось похищение, день, который они провели в доме, беседуя с Никоновым, вечер в гараже с Ольгой и ночные поиски Романа — все это наложило свой отпечаток, и Андрей провалился в мертвецкий сон, лишь только его голова коснулась подушки. Было уже почти семь часов утра, но в доме еще все спали, кроме Ольги и Ромки которого она увела к себе в комнату, чтобы разъяснить предназначавшуюся ему роль в этой серьезной, не детской игре. Игре за жизнь, игре на смерть и против смерти. — Располагайся, Рома, — сказала Ольга, когда они вошли в ее комнату. — Нам предстоит долгий разговор, и сразу хочу заметить, что не очень приятный, поэтому желаю взять с тебя обещание, что ты выслушаешь меня до конца. Независимо от того, что ты услышишь, обещай мне не срываться с места и не нестись прочь сломя голову — насильно тебя никто, ни к чему принуждать не будет, у тебя есть право отказаться, которое остается за тобой. Но чтобы принять осмысленное решение, ты должен выслушать всю историю. Если согласишься на мое предложение, я буду очень рада, да и все ребята тоже — если нет, то Андрей отвезет тебя обратно домой, и ты навсегда забудешь этот дом, всех ребят, вернее то, что ты их здесь видел, и в особенности — наш разговор. То, что это все серьезно, ты очень скоро поймешь и осознаешь. Нам очень необходима твоя помощь. Итак, ты даешь мне обещание выслушать меня? — Даю. Ты настолько заинтриговала меня, что я просто сгораю от нетерпения послушать твой рассказ. По-моему, он будет увлекательным, — сказал Ромка с совершенно серьезным видом. — Эх, Рома, Рома… Ничего увлекательного в нем нет. Напротив, все слишком печально. В общем, слушай… Ты прекрасно знаешь про закон, вышедший шесть лет назад о стерилизации людей всех возрастов в связи с перенаселением планеты и прочими глупыми аргументами. И стерилизуют не только взрослых, уже способных рожать, но и детей достигших двенадцатилетнего возраста, как мужского, так и женского пола. Всех тех, кто не прошел генетического исследования и нее набрал определенной цепочки баллов, то есть высоких показателей говорящих о том, что родившийся ребенок будет полноценен и кристально чист в смысле породы. Нас всех словно животных, подвели к этому. Я не знаю, видел ты или нет, возможно, что и видел, хотя бы в газетах или по телевидению, что творилось во второй год действия этого закона. Людей хватали, словно свиней и вели на заклание! Но то, что об этом пели средства массовой информации никоим образом не похоже на правду. Они твердили о том, какие люди преступники, как плохо себя ведут, избивая силовые структуры не исполняя закон. Сладко стелили тем, кто добровольно шел на унижение себя самого, пели им дифирамбы, и люди постепенно покупались на эту чушь. Но никто достоверно не знал, а если знал, то само собой, умолчал, сколько было жертв после выхода этого закона, сколько людей, в частности женщин покончили с собой, когда их силой тащили на аборт, чуть ли не вырывая зародившейся плод из внутренностей. Жестокости стерилизаторов не было предела. Одни хотели выслужиться, другие относились к этому так, словно резали скот. И молодые матери после таких абортов умирали сотнями, тысячами, пока, наконец, это не дошло до «верха», и Президент не арестовал нескольких стерилизаторов, заявив, что все они понесут наказание за непрофессиональный подход к делу, за смерть людей. Хотя все, что он тогда говорил, являлось ложью. Не может быть, чтобы целый год, вся братия стерилизаторов при поддержке полиции свирепствовала, как хотела, а он узнал об этом только лишь год спустя. Здесь и дураку ясно, что это был метод запугивания, устрашения людей. Он знал все заранее, но только не предпринимал никаких действий, пока количество смертей не перешло все границы, и вот тогда он появился на сцене и «грозно» вещал об убийцах, называя их маньяками и другими терминами. Говорил о том, что он и предвидеть не мог такого произвола, что этим людям нужно было всего лишь исполнять закон и обращаться с гражданами вежливо и гуманно, как того требует этика. И для острастки посадил в тюрьму десяток этих тварей. Посадил в тюрьму! Ты понимаешь? Не казнил, ни четвертовал, не разорвал на куски, где-нибудь на площади, а посадил в тюрьму, всего лишь на всего! Скотов, которые сгубили тысячи, десятки тысяч людей! И хотя после этого все вроде бы более или менее, пришло в норму: полиция перестала лютовать, арестовывая не пришедших добровольно на стерилизацию, а те, кто приходил, проходил эту процедуру довольно сносно, однако меры оставались жесткими. И год за годом люди теряли способность рожать детей и продолжают терять до сих пор. И хотя прошло уже шесть лет, я чувствую, что еще осталось довольно много простых, обычных людей, сумевших укрыться от этой процедуры и до сих пор, не потерявших способность становиться родителями. И я представляю, как им трудно жить сейчас. Ведь они не могут пользоваться медицинскими услугами, потому что, обратившись в клинику, любой человек проверяется по базе данных на то, простерилизованный он или нет. И в каждом досье стоит отметка об этом. Ведь даже солгать о том, что ты прошел генетическую экспертизу и тебе оставили такую возможность, тоже нельзя, так как это все регистрируется на таком высшем уровне, что ошибки быть не может. Даже на хорошую работу эти люди не смогут устроиться, ведь в каждой хорошей фирме тоже прежде идет проверка. Лишь в низких структурах или нелегальных компаниях на это закрывают глаза, но это имеет и свои минусы — люди работают за заведомо заниженную зарплату и выполняют то, что им скажут, а если их уволят без объяснений, то они даже не могут, обратится в суд, ведь то, что они скрыли, мгновенно станет известно, и они обречены. А компания, принимавшая их на работу, выкрутится, сославшись на какую-нибудь несуразность, типа сбоя в компьютере, фальшивые документы и так далее. Вот в общих чертах цель нашего разговора. Я тоже была стерилизована шесть лет назад, но что я могла сделать тогда? Родители просто отвели меня в клинику и, не пройдя тест, мне пришлось идти на операцию. Я не могу винить их за это, они были довольно состоятельными людьми, занимали определенное положение в обществе и не хотели себе больше никаких проблем. Сначала я их возненавидела, убегала из дома, противостояла во всем за то, что они ради денег и собственного положения лишили родную дочь способности быть когда-нибудь матерью. Но после того как они погибли я простила их, простила потому, что мертвых надо прощать, какие бы они не совершали ошибки при жизни, тем более если эти люди — твои отец и мать. Возможно их забрал Господь не просто так, может за этот грех, может для того чтобы они не увидели во что превратится их дочь через несколько лет. Я не знаю … Не мне судить… Но я не могу смириться с таким положением вещей, которое есть сейчас. И никогда не прощу тем, кто сделал меня «пустой», бесплодной, никчемной. Я разговаривала со многими людьми, видела их боль, их ненависть, а порой безразличие к миру, в котором они живут не испытывая ничего — ни радости, ни желания жить. Они живут как роботы, мы все живем так, выполняя определенные функции. Работаем, ходим в кино, иногда в ресторан или к кому-нибудь на день рождения, а в итоге всегда возвращаемся в пустую и холодную квартиру, где нас никто не ждет. Никто не обрадуется нам, выражая свой восторг от того, что наконец-то дождался нашего возвращения, никто не заплачет, когда мы уходим или долго не возвращаемся. Никто не задаст сотни нелепых и глупых вопросов. Никто, понимаешь? Мы живем с пустотой, мы с ней повенчаны, мы обречены, быть ее пленниками. А я не хочу этого, Рома. И многие этого не хотят, но только никто не предпринял попытки что-то изменить, а я пытаюсь это сделать. И первый шаг к этому я уже сделала, вернее — мы, все те, кто находится сегодня здесь: Андрей, Женя, Катя, Игорь. Впятером мы решили изменить этот мир, вернуть его к прежнему состоянию. Иначе, еще два-три года и рождаемость прекратится вообще, ведь дети тех, кому разрешено рожать, очень часто не проходят генетический анализ и тут же становятся стерилизованными. Но и они будут молчать — все будут молчать, пока не будет толчка извне, пока кто-нибудь не сделает первый шаг и не даст людям надежду на нормальную жизнь. Ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума или возомнила себя Богом, спасителем вселенной, но это не так. Я обычный человек, всего лишь подросток, но ты не знаешь, какая ненависть клокочет в моем сердце ко всем этим ублюдкам один из которых теперь, в наших руках. Даже в этом доме… Ольга увидела, как напрягся Рома после этих ее слов. На протяжении всего рассказа он итак был бледен, очевидно, начиная понимать всю суть происходящего. Но когда Ольга упомянула о том, что где-то в доме есть некто, причастный к проведению стерилизации, это стало уже выглядеть не как излияние души сидящей напротив девушки, а приняло серьезный оборот. — И кто же это? — спросил Рома, впервые нарушив свое молчание за время Ольгиного монолога. Но тут же поднял руку в жесте, означающем, чтобы она пока не отвечала, подошел к кейсу, достав оттуда какой-то прибор похожий по форме на дистанционный пульт от телевизора, нажал несколько кнопок и, видя, как загорелась зеленая лампочка-индикатор на его панели, положил рядом с собой на стол. — Теперь можешь говорить, — сказал Рома. — Не удивляйся. Этот прибор — мое изобретение, когда он включен, никто не сможет прослушать разговор, даже если «жучок» будет у тебя в ладони, и ты будешь говорить прямо в него. Это всего лишь предосторожность, на всякий случай — лучше подстраховаться, чем попасться на удочку, мало ли кто еще знает о вашей операции — ни в чем нельзя быть уверенным, Оля. Итак, что за личность, причастная к стерилизации находится в твоем доме, и главное, как эта личность сюда попала? — Эта личность, — продолжила Ольга, — профессор клинической службы института генетики Никонов Валерий Николаевич — он похищен нами вчера и доставлен сюда. Операция по его похищению была тщательно спланирована и подготовлена нами. Мы работали над ней три месяца. И Ольга рассказала Роме подробности операции. Слушая Ольгу, Рома много раз менялся в лице, осознавая, что ему предстоит сделать нелегкий выбор, хотя он еще не знал, какая роль во всем этом деле уготовлена ему. — В общем, мы хотим добиться у него всей правды касательно его работы. То, что он знает о законе, его истину, а не то, что обнародовано, а после казнить. Просто пристрелить и все. Но я поняла, что его исчезновение и смерть ничего не дадут остальным, практически ничего не изменят. И хочу сделать вот что: нужно где-то достать оборудование, телевизионное оборудование, и такое, чтобы мы могли разом прервать все телевизионные программы и в прямом эфире из этого дома, на глазах миллионов людей и самого президента, узнать у этого мерзавца всю правду. Потом вынести приговор от всех пострадавших из-за этого закона и казнить. Но так же, нужна такая аппаратура, которая перекрыла бы возможность запеленговать наше местонахождение, хотя бы до конца этого импровизированного суда. Нам никто не должен помешать. А кроме тебя, кто бы мог все это достать, подключить, в общем, взять на себя всю техническую сторону дела — у нас никого нет. А времени очень мало. Его наверняка уже хватились, ведь вчера и сегодня он не явился на работу, не пришел домой. Исчез. А ты знаешь, какой величины этот человек, который носит звание профессора института, контролируемого самим Президентом? Вот в общих чертах то, что я хотела тебе сказать. И прямо здесь и сейчас я хочу услышать от тебя ответ, согласен ты или нет помочь мне, даже не мне, а всем тем людям кто живет рядом с тобой: твоим друзьям, твоим родным, если они у тебя есть. Что ты на это скажешь? Рома глубоко вздохнул, взъерошил и без того лохматую голову и внимательным взглядом посмотрел на Ольгу: — Я не стану говорить насколько велика опасность затеянного вами предприятия. Ты и сама прекрасно знаешь, что мы все умрем, если допустим ошибку, даже самую незначительную. И сейчас я в недоумении, если честно, и не знаю, как ответить на твое предложение. Что касается техники, это все осуществимо. Да что там! Я даже могу установить тебе связь с самим Президентом, если понадобится. Хотя все это влетит в очень приличную сумму. Это ты, само собой, тоже понимаешь, дело не в этом — дело в том, что я не болен никакой идеей спасения человечества, как ты и твои друзья. Прости, конечно, но я говорю правду, и лгать мне незачем. Во-вторых, я очень дорожу своей жизнью, пусть пустой и никчемной, как ты недавно сказала, но дорожу, и не хочу умирать раньше времени. Возможно, что вы подготовились и к такому исходу и готовы отдать свои жизни, но поверь, я к этому не готов. И, в-третьих, разговор о деньгах, если я соглашусь принять участие в копании могилы самому себе, то я должен быть, хотя бы уверен, что меня похоронят в золотом гробу и засыплют бриллиантами. Хотя бы так, я сумею почувствовать вкус денег, которых, в общем-то, у меня никогда и не было. Я имею в виду — реальных денег. И та сумма, которую ты назвала сначала, когда мы сидели на кухне, показалась мне астрономической, но теперь, когда я узнал суть, она мне кажется смехотворной. Я не знаю, сколько стоит человеческая жизнь, и хотя говорят, что она бесценна — возможно, это и так — но я в это не верю, и свою оценить я тоже не могу. Я не эксперт в данной области, но если останусь в живых и выйду из этой передряги, мне придется начинать жить заново, уехать очень далеко, потому что рано или поздно, всех участников этого всемирного скандала все равно установят. Ты ведь понимаешь, что они не оставят этого просто так, сколько бы времени не прошло. И деньги мне тогда будут, ох, как нужны. Но хочу сказать сразу, как это, ни прискорбно, что если ваша затея не выгорит и провалится — вы все обречены. Я же, могу спастись, потому, как мое лицо останется за кадром — это одно из моих условий, в том случае если я соглашусь. В связи с чем, нам нужно пересмотреть сумму предназначавшуюся мне, если ты, конечно, не против. — Сколько ты хочешь? — спросила Ольга, уже предполагая такой исход. — Я думаю, будет реально, если ты увеличишь ее раза в три, — спокойно ответил Рома. — То есть тебя устроят сто пятьдесят тысяч долларов? — Да, меня устроят эти деньги, но если я соглашусь, — Ромка снова сделал ударение на последнем слове. — Я еще не дал своего согласия, заметь. — Я дам тебе эти деньги, — сказала Ольга, — но ответ мне нужен немедленно. Ромка отрицательно покачал головой: — Нет. Сейчас я не могу дать тебе ответ. Мне нужно все обдумать спокойно, чтобы не получилось так, что я тебя обманул, если что-то вдруг окажется не в моих силах. Ведь отказаться от своих слов, как я понял, я потом не смогу? Ольга кивнула. — Тогда не требуй от меня ответа сейчас. — Но у нас очень мало времени, Рома. Сколько тебе нужно для обдумывания? — Я дам тебе ответ вечером, может раньше, но не позднее сегодняшнего вечера. Тебя это устроит? — спросил он. — Вполне. — Тогда покажи мне комнату, где я смогу отдохнуть и проанализировать свои возможности. — Ты можешь остаться здесь, — сказала Ольга. — Это единственное, что я могу тебе предложить. — Нормально. Мне в принципе нет разницы — где, лишь бы было тихо и спокойно. — Здесь тебе никто не помешает. Я скажу, чтобы тебя не тревожили, — сказала Ольга, поднимаясь и одергивая халат. — И еще. Я надеюсь получить аванс, если стану с вами работать, — сказал Рома и, открыв кейс, достал оттуда ноутбук и одну из трубок телефона. — Половину названной суммы. — У меня нет столько денег в наличии, ты же понимаешь, — сказала Ольга, — но я постараюсь сегодня съездить в банк и снять нужную сумму. — Ты меня не поняла, Оля. Мне не нужны наличные. Ну, что от них толку здесь, в этом доме, если нас разбомбят или придется спасаться бегством. Деньги ты переведешь, на мой электронный счет, прямо из этой комнаты и тебе не нужно будет никуда ездить — вот, что я имел в виду. Нужно лишь твое согласие. — В этом нет никаких проблем, Рома. Я ручаюсь, что ты получишь эту сумму в любое время, когда она тебе понадобится, но только я сама не смогу перевести деньги, так как никогда не делала это подобным образом. — В этом нет ничего сложного. Но чтобы быть до конца честным, хочу сразу сказать, что на оборудование понадобится сумма не меньше той, которую ты заплатишь мне. А теперь представь, что тебе придется расстаться с суммой в триста тысяч долларов, выкинув их на ветер, не имея никаких гарантий, даже на то, чтобы сохранить свою жизнь. — Деньги меня не интересуют, Рома. Меня интересует результат. — Все. Больше вопросов в этой области не имею. А теперь давай-ка посмотрим одну любопытную вещь, — сказал Ромка, после чего включил компьютер и, подключив к нему телефон, забегал пальцами по клавишам. — Ты не боишься, что тебя засекут со спутника и вычислят этот дом? — спросила Ольга, глядя на быстро бегущую по монитору информацию. — Нет. Это невозможно, — ответил Ромка. — Это необычная трубочка. Она с некоторыми изменениями, которые я в нее внес. Я же только и делаю, что всю жизнь занимаюсь компьютерными диверсиями — это мой хлеб. И в первую очередь я оградил себя от всех опасностей, в смысле вычисления моего компьютерного Знака, если даже меня засекут. Ромка весело стучал по клавиатуре, что-то бормоча себе под нос. — Так, так, так… Это не то… Это нам не нужно… Ага… Ага… Вот! Есть! — крикнул Ромка и осекся, прикрыв рот ладонью. Вот смотри, — показал он Ольге на экран, — вот он наш голубчик — Никонов В.Н. Я так и знал, что его ищут, аж с ног сбились. Но официального заявления о его исчезновении пока нет, в розыск не объявлен — это уже хорошо. Профессор тоже человек и вполне мог позволить себе напиться или укатить куда-нибудь с длинноногой красавицей. Но раз есть «шифр-пакет», хотя пока и не подтвержденный, значит, будет розыск. Еще день, максимум два и начнется катавасия. Рома посмотрел на удивленное лицо Ольги и пояснил: — Сейчас я на сайте службы безопасности института генетики. А вот сайт службы безопасности самого Президента, — Рома щелкнул клавишами, и на экране появилась фотография Никонова с сопроводительным текстом. — В общем пару дней мы можем быть спокойны, а потом надо будет волноваться. Лишь бы вы не наследили, когда тащили этого ученого сюда. Президентские ищейки еще те особи, вынюхают следы даже в дерьме. Рома отключился от сайта, и экран замерцал голубым светом. — Ну, а сейчас Оля, мне нужно поработать и подумать. Если можешь, оставь меня одного, пожалуйста. — Конечно, только переоденусь, — сказала Ольга и, подхватив вещи с кресла, скрылась в ванной комнате. Вернувшись через двадцать минут, она застала Ромку в том же положении перед мерцающим голубым экраном компьютера. Только теперь он курил, о чем-то серьезно размышляя. На его лбу, даже появились глубокие складки, а лицо приняло выражение, словно Ромка столкнулся с какой-то дилеммой о сотворении мира и не знал с чего начать. Ольга решила его не тревожить, и так как он не обращал на нее никакого внимания, словно ее здесь и не было, выскользнула из комнаты и отправилась на кухню готовить завтрак и варить кофе для своих, еще спящих друзей, пленника и недавно прибывшего Ромки. Но только она ступила на лестницу и сделала несколько шагов, как снизу послышались глухие удары, но достаточно сильные, чтобы перебудить весь дом. Ольга кубарем скатилась с лестницы и вбежала в гостиную. Игорь сидел на диване и судорожно тер заспанные глаза — разбуженный громким звуком он все еще не мог сообразить, где находится и озирался по сторонам. Увидев Ольгу, и осознав, что это за звуки и кто их издает, поднялся с дивана, и подошел к импровизированной камере-кладовке, где содержался пленник. В ней была кровать, санузел, стол, стул, туалетные принадлежности. Заглянув в глазок, Игорь пнул ногой по двери и грубо спросил: — Чего надо? Чего стучишь, козел? — Послушайте, — раздалось за дверью, — откройте, мне нужно с вами поговорить. — Ишь, чего захотел! Сиди тихо. Когда надо будет, тогда и откроем, — бросил Игорь и отошел в сторону. Но в дверь снова стали барабанить. Игорь, уже добравшийся до дивана, зло чертыхнулся и, подбежав к двери, разразился бранью. — Слушай, ты, ублюдок! Если ты не угомонишься, я тебе башку оторву, гнида! Подоспевшая на шум, Ольга, рукой отстранила Игоря от двери и, показав на стол, который стоял в центре гостиной, сказала: — Принеси пистолет. В верхнем ящике. И больше не глядя на него, заговорила, обращаясь к двери: — Что вам нужно, Валерий Николаевич? — Послушай, Оля… Тебя ведь зовут Оля, да? — спросили за дверью. — Да. И что? — Я ничего у тебя не прошу. Я знаю, что это бесполезно. У меня лишь одна просьба. Снимите веревки и наручники с моих ног. Ну, куда я отсюда денусь? Замуровали так, что даже не знаю день сейчас или ночь, так зачем еще все это? Я даже в туалет нормально сходить не могу! Прыгаю как лягушка. Зачем тебе это? Или это один из способов мщения придуманный тобой и твоими друзьями? Только непонятно за что вы мне мстите. Я вообще ничего не могу понять! Хоть объяснили бы толком. А если у меня ноги отвалятся? Вы, что, на себе меня будете таскать, да? Ольга повернулась к Игорю, который уже стоял рядом с пистолетом в руке. — Держи его на мушке. Надо посмотреть, что у него там. Отойди чуть в сторону, я сама открою. Игорь сделал несколько шагов назад и передернул затвор. Подняв пистолет перед собой, он нацелил его в сторону двери. Ольга кивнула ему, и, отодвинув засов, распахнула дверь. Профессор стоял на пороге и смотрел на них. Он ни сделал, ни одного движения, может быть, увидев угрожающую ему опасность в руке Игоря, а может изначально, не имея таких намерений. Ольга посмотрела на щиколотки его ног и увидела, как сильно стянуты наручники. Видимо, когда пленник спал и дергал ногами во сне, они затянулись так, что врезались в кожу вместе с тканью брюк. — Игорь, — сказала она, сними с него наручники и веревки. А я тебя подстрахую. Отдав Ольге оружие, Игорь подошел к профессору. Достав из кармана ключ, он отстегнул браслеты и отшвырнул их в сторону. Веревки, как он не пытался их разорвать, не поддавались. Узлы выскальзывали из пальцев, и развязать их было невозможно. Видимо они затянулись намертво, когда профессор передвигался по камере. — Не получается, — сказал Игорь, поднимаясь. — Пойду, схожу за ножом. Ольга кивнула в знак согласия, и Игорь направился на кухню. — Предупреждаю вас, профессор! Если вы сделаете, хоть малейшую попытку сбежать, или завладеть ножом, я спущу курок, не задумываясь. Я ясно выражаюсь? — ледяным голосом спросила Ольга. — Вполне, — ответил он мрачно. И вдруг спросил: — Скажи, зачем тебе все это нужно? Чего ты хочешь? Денег? Я заплачу сколько смогу. А может это связано с чем-то другим? Профессор сыпал вопросами не получая на них ответов. Ольга стояла как статуя, сжимая в руке оружие, и смотрела в его бледное, осунувшееся лицо. — Ну, что ты молчишь? Не может же это заточение продолжаться вечно? Ты говоришь — суд! Какой еще суд? Я вообще ничего не понимаю! Каких детей я убил? Какой я убийца? Ведь этого не было на самом деле! Вы ошиблись, — закончил он хмуро, видя, что не дождется ответа от этой девчонки, в глазах которой кипела ненависть, а пальцы, судорожно сжимавшие рукоятку пистолета, побелели от напряжения. Игорь вернулся из кухни с ножом в руке и в одно мгновение освободил профессора от веревок. Тот стоял, не шелохнувшись, и смотрел на них. — Отойдите назад, — приказала Ольга, — и дайте закрыть дверь. — Мы выполнили вашу просьбу. Это все, что мы можем для вас сделать. — А кормить узника в этой тюрьме полагается или как? — спросил профессор. — Вы получите свой завтрак через час. Отойдите в сторону! — почти крикнула Ольга, и профессор, повинуясь, шагнул вглубь камеры. Игорь захлопнул дверь и задвинул засов, зафиксировав его дополнительными защелками. Подобрал с пола наручники и сунул их в карман. Ольга опустила пистолет, и со злостью плюнув в сторону камеры, отправилась на кухню. Игорь поплелся за ней.