Стерилизатор

— Интересный документик, — оскалившись как крокодил, оповестил Ромка собравшихся вокруг него ребят, и лицо его при этом светилось, словно он только, что узнал о том, что награжден Нобелевской премией. — У тебя все документики интересные, — заявила Ольга, — только интерес их сугубо не в нашу пользу. — Оленька, мы, между прочим, не благотворительностью собрались заниматься, чтобы нам документики красивые присылали и слагали честь и хвалу в одах, поэмах и эпопеях, — безапелляционно заявил Ромка в ответ, и стал распечатывать на принтере какую-то бумагу, которую он добыл в результате очередного хакерского взлома. — Вот именно, — ответила Ольга, — поэтому не надо называть их «интересными». Каждая добытая тобой бумажка — это удар ниже пояса. — Оленька, — продолжал диалог Ромка, — в нашем случае, эти документики действительно интересны и даже более того — важны нам. Это наша подстраховка, мы знаем позиции врага, а это уже половина победы. А не будь меня, не заберись я в их компьютеры, удар, как ты заявила не подумавши, был бы не ниже пояса, а прямо по башке, до полной, окончательной отключки. Кстати, тебе-то как раз, удар ниже пояса не страшен. — Ладно-ладно, не язви, — улыбнулась Ольга, — расхвалился, академик ты наш. Будь, по-твоему. Что на этот раз? — Накопал я, любезная Оленька, и все остальные леди и джентльмены, ответик на шифр-пакет, который недавно вам озвучивал и показывал. Так вот, этот ответ, прямо-таки изумительный. Вернее, это даже не ответ, а указания к прямым действиям. Приказ «сверху», прямо от главы государства, подписанный правда не лично «самим», а генералом Корсуновым, но это ничего не меняет. Генерал получил полномочия, распоряжения, и он их исполняет. Так вот, действия начинаются очень решительные. Тянуть нам больше никак нельзя. Да вот, — Ромка извлек распечатку, — ознакомьтесь сами. Он протянул бумагу Ольге. Ребята мигом окружили ее, и она стала зачитывать пункт за пунктом, ответ на шифр-пакет института генетики, и с каждой строчкой, голос ее становился все тверже, пока вовсе не приобрел металлическую окраску, словно это была не девочка, а робот. Впрочем, выражение лица сейчас ничем не отличало ее от человекоподобной машины. — Ну, что? — Ромка был по-прежнему странно весел. — Впечатляет? — Очень, — ответила Ольга. — Это уже настоящая война, Рома, и нам пора ее начинать. Именно нам, потому что если начнут они, это будет означать, лишь то, что мы проиграли. — Начнем, — ответил Ромка. — Завтра, как и условились, согласно нашему плану. Все почти готово, осталось лишь разгрести одну из комнат и превратить ее в студию для нашего маленького шоу, — закончил Ромка и захлопнул крышку ноутбука. — Кстати, хочу вам сказать еще одну вещь: больше в файлы столь могущественной государственной машины я не полезу. Еле убежал сегодня, еще бы чуть-чуть и нас бы засекли. Каюсь, не рассчитал, что у них там все поставлено на широкую ногу и такая совершенная техника, что просто жуть. И дело даже не в технике, а в таких же умельцах как я. Ну, я вам об этом рассказывал. Но я успел обрубить концы, здесь все в порядке, но то, что они там уже знают, что кто-то очень интересуется их действиями — это сто процентов, и будут стоять на страже стойко и терпеливо. Не сомневаюсь, что сейчас они там рвут и мечут! Пыжатся изо всех сил, чтобы узнать, что за сволочь посмела покуситься на самое святое. Да, я нагадил, но успел за собой убрать, так что здесь все чисто. Ладно, закончим на этом. Что у нас дальше? — Разговор с профессором, — вставил до сих пор молчавший Андрей. — Это один из основных пунктов нашего сценария. Прежде чем выходить в эфир, мы должны убедить его рассказать всю правду. Он мужик далеко не глупый, должен понять, что терять ему все равно нечего, все уже потеряно. И итог у него все равно один — кладбище, независимо от того, скажет он что-нибудь или нет. Оля, я прав? — Без комментариев, — сказала Ольга, продолжая мять в руках распечатку. Было заметно ее довольно сильное волнение, что не укрылось от глаз Ромки и Андрея. Женя, стоявший рядом, неожиданно взял Олю за руку, она вздрогнула и обвела всех взглядом, остановив его на Жене. — Оля, ребята, — сказал вдруг Женя хмуро, — я тут вот о чем подумал. Когда мы везли сюда профессора, не допустили ли мы непростительную ошибку? — О чем ты, Женя? — спросила Ольга. — Мы ехали на его машине — это раз, мало того, он включил желтую кодовую полосу государственной структуры, обеспечивающую беспрепятственный проезд. А это значит, что они знают, если конечно догадались проверить, что Никонов выехал на своем авто за пределы города. Так что искать они его начнут именно за городом, ведь такое возможно? — Мать твою! — выругался Ромка. — Молодец Евгений! Вот подкинул пищу для ума на ночь глядя. Ну, конечно же, они догадались, Женя. Это, наверное, самое первое, что они проверили, даже не сомневаюсь. Что же ты раньше-то молчал? И кто же допустил такой прокол? — спросил Ромка, посмотрев на ребят. — На кой-хрен нужно было тащить этого дядю сюда на его тачке? Ну, не разумно же, ё-моё… я удивляюсь, как еще до сих пор мы сидим здесь и мирно беседуем. Ведь это обстоятельство сужает им круг поисков, отбросив в сторону город, и в тысячи раз сокращает нам жизнь. Блин, это конечно можно проверить, залезли они в базу данных дорожной службы или нет, но я на это сейчас не пойду. Это может увеличить риск быть обнаруженными — в десятки раз, — если меня все-таки поймают. А где машина? — В городе, — ответил Андрей. — Я сам ее отгонял и поставил на стоянку возле торгового центра, откуда мы и забрали профессора. — Ясно, — хлопнул по столу Ромка. — Машину уже нашли, это понятно. Датчики зарегистрировали возврат авто в город, но они же не идиоты там сидят, прекрасно поняли, что машину просто пригнали назад чтобы не светиться. Такое авто не спрячешь под соседней елочкой. Но нам это все равно никаких привилегий не дает, они, даю сто процентов, вычислили, что он вывезен за город, но вот куда, пока не раскопали. В другой город не выезжал, иначе бы его зарегистрировали по кодовой полосе, значит где-то между. Ладно, плевать. Надеюсь, ночь продержимся, раз три дня держались, а завтра нам все равно открывать свои карты. Пойдем разговаривать с вашим профессором, потом распределим обязанности на завтра и пойдем отдыхать. Разговор я буду слушать, но участвовать в нем не буду, все-таки постараюсь сохранить инкогнито на тот случай, если эта мразь не умрет, а как-нибудь выберется отсюда. Ну, что? Идем? — Пошли, ребята, — скомандовала Ольга, и все спустились в гостиную. Рассевшись, кто где, вскинули взоры на Ольгу, и она повернулась к Игорю. — Игорек, приготовь пистолет и выводи Никонова. Ты отвечаешь за него головой. Хотя нет, я тоже пойду с тобой. Игорь и Ольга вышли из гостиной, притворив за собой двери, и подошли к комнате-камере, где содержался профессор. — Открывай, — приказала Ольга, и Игорь отодвинул засов, и распахнул дверь. Профессор лежал на кровати и смотрел на них пустым взглядом. Видимо они застали его врасплох, когда он, отключившись от всего внешнего, думал о своей судьбе. Они наблюдали, как он поднялся и сел, тер лицо руками, стряхивая остатки сна и мыслей, и делал это так по-детски, что Ольге на мгновение стало жаль его. Но только на мгновение, которое длилось не дольше секунды, но и этого было вполне достаточно, чтобы почувствовать отвращение к себе самой. Игорь навел пистолет на Никонова и держал того на мушке, но по всей вероятности показывать чудеса акробатики и устраивать детективную историю с погонями, стрельбой, драками, типа — а-ля «всех победю», — Никонов не собирался. Но кто их знает этих ученых? У них же мозги работают в обратном направлении, ни как у других обычных людей, поэтому рисковать не стоило и опасаться шальной пули тоже, так как пистолет Игорь предусмотрительно поставил на предохранитель. Они видели, если не сами мысли, то их окраску, — на лице Никонова, — и поняли, о чем он думает. Игорь качнул пистолетом, и этого было достаточно. Это говорило больше чем целая тирада из сотен слов. Профессор наверняка думал, что его час пробил и пора прощаться с белым светом, так воинственны были выражения лиц его соглядатаев. — Выходите, — сказал Игорь. И хотя профессор прекрасно расслышал, он все-таки старался не спешить (кто же спешит в такую «даль»?), и сделал вопросительную гримасу, в которой читались и боль, и отчаяние, и насмешка, и даже улыбка — легкая и задумчивая. Читалось все, не было лишь там одного — чувства страха. Страх не читался в его глазах, и Оля поняла, что он не боится за себя. Боится за что-то другое (и она даже предполагала за что, вернее за кого), но не за себя это точно. Ведь иначе страх оставил бы на его лице следы; а глубокий страх, чувство тревоги за что-то, не проявлялся наружу так явственно, и значит запугивать Никонова смертью, убийством, и другим подобными вещами — было бессмысленно. Нужно избирать другую тактику. — «Опять сложности», — психанула про себя Ольга, но промолчала. — Выходите, — повторил Игорь и вновь повел пистолетом из стороны в сторону, предупреждая профессора не делать глупостей. Никонов поднялся и не спеша вышел из камеры в холл, пройдя чуть вперед и остановившись так, что Игорь и Ольга остались у него за спиной. Он знал правила, и не хотел, чтоб ему их повторяли. Игорь прикрыл дверь жилища Никонова и обратился к профессору: — Проходите вперед. Никонов не спеша двинулся в сторону гостиной и, войдя, увидел всю компанию в том же составе, как и три дня назад. Его усадили в кресло, а Игорь встал за его спиной. Ольга же сев за стол, что стоял чуть поодаль, но напротив кресла, в котором восседал сейчас профессор и начала разговор. — Валерий Николаевич, — начала Ольга официально-вежливым тоном, — в самом начале нашего продолжительного разговора для которого мы привели вас сюда, хочу сообщить вам, что завтра мы выходим в прямой эфир, прервав трансляцию всех телепрограмм и телеканалов единой сети секторов вещания. Аппаратура и возможности у нас имеются, мы готовились основательно, не жалея ни сил, ни денег. А выходим мы в эфир для того, чтобы публично казнить вас на глазах миллионов людей, или, как говорят по-другому — на глазах изумленной публики, чьи жизни вы загубили, а так же на глазах ваших работодателей. Одного из них мы знаем — это Президент, а большего нам и не нужно. Как вы сами понимаете, выбора у вас нет, вы умрете в любом случае, так что не надейтесь на спасение, лучше смиритесь с этим, примите как должное. Смерть ваша будет быстрой и легкой, никто не собирается вас мучить, хотя и нужно было бы, чтобы вы прочувствовали состояние тех людей, которые прошли через вашу мясорубку. Но мы не такие звери как вы, поэтому легкую смерть гарантируем. А уж как вас встретят в том, загробном мире, это, извините, уже не в нашей компетенции. Хотя гарантию того, что вы плюхнетесь прямехонько в ад, даже здесь, на земле, можно дать стопроцентную. К чему я все это говорю? У вас, конечно же, возник этот вопрос, хотя вы и молчите. Но я отвечу: к тому, что я призываю вас рассказать всему миру — всю правду о проекте «Стерилизация»: зачем, для чего, почему, кто зачинщик, кто виновник. А так же обо всех ныне разрабатываемых вами и вашей лабораторией проектах касающихся человеческих жизней и их будущего. Только прежде чем отказаться, прошу вас — подумайте, и примите мысль о том, что вы все равно умрете и в том случае если расскажете, и в том, если героически промолчите. И снова вопрос в ваших глазах. «Зачем же тогда рассказывать, если все равно застрелят»? Отвечаю: — Вы натворили столько зла, что невозможно придумать для вас никакого, самого жесткого наказания, кроме смерти. И то, смерть, в вашем случае не наказание, а избавление от всех ваших грехов. И рассказом о грядущих проектах против человечества затеянных нашим Президентом, — мы не сомневаемся, что это именно его рук дело, — вы хотя бы частично освободите вашу душу от тех камней, которые вы в нее навалили. Ну, неужели в вас не осталось ни капли жалости? Я не говорю: сострадания или сочувствия, а хотя бы жалости? Жалости к детям, безвинным детям которые не отвечают за чужие грехи! Ведь у вас же у самого есть дочь, представьте ее на месте любой другой девочки, которую какой-нибудь солдафон, из-за того, что она сопротивляется — сначала жестоко насилует, потом вырывает внутренности и убивает! И все это сходит с рук! Просто, и без всяких проблем, детская жизнь списывается в утиль, как старый автомобиль и нет виновных, некого наказать, хотя от наказания жизнь ребенка не вернуть! Да что ребенок? Взрослый? Старик? Какая разница? Кто дал вам это право? Президент? А кто дал право ему? Я не сомневаюсь, что за эти три дня, которые вы здесь находитесь, вы не раз думали об этом, поэтому предлагаю вам сменить тактику и помочь тем, кто еще живет с какой-то надеждой. Потому что после вашего откровенного рассказа, все прекратится само собой, все законы потеряют силу, все проекты не станут внедряться в жизнь. Вы пожили в свое удовольствие, вы имели все, что не было дано другим: деньги, красивую жизнь, отцовство, все, что с началом проекта «стерилизация» было в одно мгновение отобрано у других. Мы ждем вашего ответа, Валерий Николаевич, надеясь, что он последует и будет разумным, и обдуманным. Ольга замолчала, закончив свой монолог, который вопреки ее ожиданиям пролился сам собой, что она чуть не захлебнулась выхлестывающими из нее словами, от которых перехватило дыхание. Она обвела взглядом ребят, отметив их угрюмые, тяжелые взгляды и скорбные лица. Ее слова больно хлестнули этих детей, заставив их вспомнить в подробностях то, через что они прошли, и сейчас уже померкнувшие, помутневшие воспоминания нахлынули на них, после ее точных, и острых как стрела слов, с новой, небывалой силой. … Руки солдата военного отдела грубо схватили Андрея за плечи и, приподняв на несколько сантиметров от земли, с силой поставили на место. — Будешь трепыхаться, щенок, я тебе сам все оторву, ты понял? — крикнул солдат на сопротивлявшегося Андрея. — Отпустите меня, отпустите! Что я вам сделал? — захлебываясь слезами, кричал мальчишка, продолжая вырываться. — Ах, ты, недоносок! Выродок! — выругался солдат и резко, наотмашь, ударил ребенка по лицу. Из разбитого носа маленького Андрея хлынула кровь, запачкав ярко-желтую, красивую, новую футболку, недавно подаренную ему матерью. Его поймали прямо на улице, так как он случайно попал под очередную облаву, устроенную военным отделом на тех, кто добровольно не пошел на стерилизацию. — Дяденька, не бейте! Не бейте меня! — плакал он, размазывая по щекам кровь. — Отпустите! Я не хочу туда! Не хочу! — Да мало ли чего ты не хочешь? Все не хотят, и что теперь? Отпустить вас с миром? Да мне плевать, хочешь ты или нет! Я выполняю приказ, понял?! — в глазах солдата горел гнев, а руки так крепко сжали хрупкие мальчишеские плечи, что Андрей вскрикнул от внезапной боли. — Ты пойдешь, куда я тебе скажу! И без глупостей! Понял, неполноценная, мелкая тварь? Андрей вдруг как-то обмяк, словно успокоился и тут же перестал плакать. Он поднял на солдата глаза с мокрыми ресницами, во взгляде которых появилась вдруг такая ненависть, что тот опешил и на мгновение потерял контроль над ребенком. Андрей, улучив момент, вдруг резко вывернулся и крепкой, мертвой хваткой, вцепился зубами в запястье удерживающего его военного, прокусив ему вены. Он почувствовал во рту солоновато-металлический привкус крови, но уже не своей, а чужой. Солдат взвыл от боли. Но Андрей не разжимал зубы до тех пор, пока не потерял сознание, от удара. — Я убью, тебя, сука! — заорал военный и ударил Андрея кулаком по голове. Он упал, и солдат принялся пинать его ногами. Валяясь в пыли, казавшееся безжизненным тело мальчика, подпрыгивало как упругий мячик, всякий раз от очередного удара сапогом. Потеряв сознание он не чувствовал боли, лишь его тело, покрывалось сплошными синяками, ссадинами и рваными ранами из которых текла кровь смешиваясь с пылью. Он, наверное, не выжил бы, не останови тогда кто-то из своих же военных, этого солдата, который настолько обезумел, что уже не мог совладать с собой и был не в силах остановиться, продолжая жестоко колотить двенадцатилетнего, беззащитного мальчишку. В клинике, придя в сознание, он почувствовал, как болят и кричат все его внутренности, часть из которых была отбита. Сломанные ребра, рука и несколько пальцев на ней заживали долго. Но довершало картину еще и, то обстоятельство, что очнулся он уже стерилизованным. Нет, он не знал этого, но понял сразу, так как, на его бедра была тоже наложена повязка. Он провалялся в больнице три месяца, и вышел из нее почти полностью исцеленным. Одно лишь не могло исцелиться. Душа мальчика…. И как он не старался, она так и не смогла зажить. Ее раны, до сих пор обнаженные и сочащиеся кровью смешанную со слезами, болью и ненавистью исчезнут лишь тогда, когда он сам покинет этот мир… Андрей сжал кулаки так, что ногти впились в кожу; Игорь, видимо тоже, что-то вспомнив, скрипнул зубами, и даже Женя, всегда спокойный, ласковый и утонченный, — вцепился в ручки кресла и глаза его яростно сверкали. Катя беззвучно плакала, смахивая ладошкой слезы. Никонов обводил всех внимательным взглядом из-под опущенных бровей, и от него не ускользнула перемена в лицах этих подростков. В комнате не было только Ромки, который остался наверху, но слушал весь разговор через небольшой микрофон, закрепленный и оставленный на столе, за которым сейчас сидела Ольга. — Ну, дает, девочка, — сам себе сказал Ромка, — молодец! Если так пойдет дальше, мы раскрутим этого самца на откровение. Никонов поднял голову и посмотрел прямо на Ольгу, чуть усмехнувшись уголками губ, в которых прорезались глубокие морщины. — А ты смелая девочка, — вдруг сказал он. — Очень смелая! Я встречал многих, сильных мужчин в силовых структурах государства, у них не было и половины того, что есть у тебя. Но самое интересное то, что ты еще и правдивая, чего сейчас вообще редко встретишь. И это я ценю больше всего. — Спасибо за комплимент, — сказала Ольга жестко, — но он сейчас не к месту. Если бы вы в свое время оказались на моем месте, или на месте любого другого из нас, вы бы так не говорили. Это было бы для вас не смелостью и откровением, а обычным желанием отомстить за то, что с вами сотворили. Но вернемся к вопросу. Вы расскажете нам то, о чем я вас прошу? — Почему ты думаешь, что это так просто, взять и все рассказать? — спросил Никонов, все так же, не отрывая взгляда от Ольги. — А что же здесь сложного? — в свою очередь спросила она. — Сейчас вы просто рассказываете нам все от начала до конца, мы это записываем на всякий случай, а завтра вы повторяете все то — же самое, но уже в прямом эфире для всех. Рассказ от первого лица не оставит ни у кого никаких сомнений. Вы просто спасете людей, спасете мир. Что же здесь сложного? — вновь повторила Ольга, не сводя глаз с Никонова. Они смотрели друг на друга без боязни и стеснения, и так откровенно, словно вокруг больше никого не существовало. — Почему ты решила, что я хочу кого-то спасать? — спросил Никонов. — Вот в чем заключается вся сложность твоего вопроса и моего ответа. Давай посмотрим глубже на создавшуюся ситуацию. Завтра вы убиваете меня на глазах миллионов людей, комментируя это и оправдывая свои действия тем, что я покалечил людские жизни и прочее. Я умираю, как говорится, молча, не сказав ничего, не выдав ни одной государственной тайны, ни одного проекта. Какой из этого сделают вывод? А вот какой: журналисты из пресс-службы Президента и другие СМИ оформят это как захват заложника с целью мести отдельных личностей, то есть вас, которых когда-то стерилизовали и вот вы решились отомстить. А именно такой пресс-релиз и будет подан от имени главы государства, и изменить его, и копаться во всей этой истории никому не позволят, да никто и не посмеет. Но смею вас уверить, все это не вызовет никакого переполоха среди населения, разве что только пожалеют вас, так как все поймут, что вы уже не жильцы на этом свете. А это действительно так. Пошумят газеты, покричат каналы, и заметьте, не против меня, а против вас, ужесточатся меры безопасности в стране, и все заглохнет через пару недель. Но проект «стерилизация», а, равно как и другие, будут продолжать жить и внедрятся в среду человеческую. Вы ничего не выиграете, лишь потеряете ваши жизни. Я же ничего не теряю, — кроме жизни, зато моя семья, за то, что я не выдал ни одной тайны, будет до конца дней своих под благословенным крылом Президента, жить так же хорошо, ни в чем, не нуждаясь, как и сейчас. Второй же момент: если я иду у вас на поводу, и тычу пальцем с экрана, обвиняя самого Президента, вещая обо всех планах и секретах, после чего вы меня опять же убиваете, с моей семьей поступят точно так же, если не хуже. Их могут начать пытать, думая, что они что-то знают, ведают о моих секретах, хотя на самом деле это не так. Но выход у меня и в том, и в другом случае, всегда один — ворота кладбища. Так что же мне выбирать, если все равно умирать? Чтобы мои жена и дочь остались живы и здоровы и не проклинали меня после моей смерти, или же мне стать героем, — каким я все равно не стану, — в глазах миллионов телезрителей и погубить свою семью? Как бы вы поступили на моем месте, а? В наступившей тишине было слышно, как бьются сердца ребят. Оля оказалась вдруг сбита с толку таким вопросом и доводами Никонова. Ромка же, сидящий наверху и слушавший весь разговор, наоборот, аж крякнул от внезапно посетившей его мысли и лихорадочно соображал, как передать ее Ольге. Его взгляд остановился на трубке телефона, и он в мгновение ока схватил ее и набрал номер телефона Андрея, надеясь, что трубка у того с собой. Тишину гостиной нарушило пиликанье телефона и Андрей, вздрогнув от неожиданности, понял, что это звонят ему, но Ольга остановила его. — Подожди, — сказала она. — Игорь, заклей рот господину профессору. Но Андрей взглянул на табло и сказал, обращаясь к Ольге: — Не нужно. Это свои, — и включил телефон. — Андрей, — голос Ромки был возбужденным, — ничего не говори, а передай трубку Оле и скажи, что звонит ее подруга. Андрей все понял. — Да, — ответил он. — Она дома… Минутку… — и протянул телефон Ольге. — Это тебя. Анька звонит… Никакой Аньки у Ольги в памяти не всплыло, да и не могло, потому как никакой Аньки и в помине не было в ее окружении. Но Оля, молча, взяла телефон, ничем не выдав своего недоумения. — Да, Анечка, — сказала она в трубку. — Здорово, подруга, — в тон ей ответил Ромка. — Слушай и не перебивай. Покажи этому персонажу, что сидит сейчас перед тобой, распечатку шифр-пакета с распоряжениями который мы перехватили, и в котором есть пункт о вызове его жены и дочери на допрос. Скажешь, что якобы наши люди следят за его семьей и что с допроса они так и не вернулись. Начни с того, что, не знает ли господин, уважаемый профессор, таких людей как полковник Талич и генерал Корсунов? В общем, сыграй на том, что возможно их уже и нет в живых, я имею в виду его жены и дочери. Все объяснить не могу, слишком долго. Надеюсь, поняла? — Да, Анечка. Конечно. Я бы с удовольствием поехала с тобой, но, к сожалению, до завтра занята. — Справишься? — спросил Ромка. — Сумеешь сыграть? — Еще бы, дорогая! — воскликнула Ольга. — Очень хочу в этот круиз, но есть дела поважнее. Я тебе потом позвоню. Целую. Пока. Ольга отключилась и отдала трубку Андрею. — Извините, Валерий Николаевич, нас отвлекли. На чем мы с вами остановились? Ах да, на вашей семье. Послушайте, но почему бы вам не пожертвовать семьей? Ради большего, отдать меньшее. Ведь вы же пожертвовали другими людьми без всяких раздумий, не испытывая при этом ни жалости, ни сострадания. Думаю, что две жизни — ничто, по сравнению с миллионами уже загубленных. Да и сколько их еще впереди? А? — Послушай… Вот сидят твои люди… Скажи мне, они подчиняются твоим приказам? Они исполняют то, что ты им говоришь? — Старая песня, — махнула рукой Ольга. — Это не отговорка. Вы должны были предвидеть последствия и все просчитать, прежде чем исполнять такой приказ. И вы просчитали и предвидели. Вас сгубила жажда славы, хоть и грязной, но славы и жажда денег, и не надо начинать крутить старую пластинку. — Что же ты мне предлагаешь собственными руками убить семью?! — Да! — вдруг крикнула Ольга. — Вы же убивали другие, чужие семьи, разрушали их, и глазом не моргнув! Что же вы сейчас сентиментальничаете, или свое дороже?! Да вы в принципе итак уже почти их убили. Пока нет точных сведений, но все говорит о том, что они вряд ли живы. — Что?! — подскочил Никонов. Но Игорь, стоявший сзади, тут же усадил его обратно. — Не рыпайся, — грозно сказал он. — А то в нокаут отправлю. — Что ты знаешь о моей семье, девчонка?! — крикнул Никонов. — Спокойно. Спокойно, господин профессор. Вон как вы взбеленились. Действительно, «своя рубашка ближе к телу», — сказала Ольга и сменила гнев на милость. — Ладно. Слушайте. Вам знаком такой человек как полковник Талич? — спросила она, наблюдая за реакцией Никонова. — Да, — ответил тот. — Это начальник службы безопасности моего института. — Он достаточно хороший человек? — продолжала допрос Ольга. — Я бы не сказал, — профессор начал терять терпение. — Но все сотрудники силовых ведомств не отличаются большой нежностью. Что он сделал с ними, этот гад? — Подождите. Не торопите события. Второй вопрос. Знаком ли вам такой человек как генерал Корсунов? — Ольга ядовито улыбнулась, видя, как вдруг осунулось лицо Никонова. — Да, — коротко ответил тот. — Что можете сказать о нем? — Он друг Президента… — О! Это многое объясняет. И не только мне. Вам, я думаю, данный факт более чем подробно намекает об участи, постигшей вашу семью? — Оля продолжала улыбаться, заводя своим безжалостным поведением и без того расшатанные нервы Никонова. — Вы все лжете! — резко ответил Никонов. — Думаете, я куплюсь на эти ваши штучки? Пытаетесь обмануть меня, что моя жена и моя дочь погибли, и тем самым вынудить меня дать вам интересующую информацию?! Где доказательства? Ольга открыла ящик стола, за которым сидела и извлекла из него бумагу, недавно добытую Ромкой из компьютерных недр службы безопасности института генетики. — Вы говорите, доказательства? — спросила она профессора, помахивая заветным листом. — Будут вам доказательства. Только это конечно всего лишь лист бумаги, компьютерная распечатка, без всяких подписей, печатей, заверительных знаков, но в ней содержится то, что мы, простые смертные, никак знать, а тем более придумать не можем. И вы сейчас в этом убедитесь. — Классификатор «А», канал «S», — начала читать Ольга, одновременно наблюдая за выражением лица профессора, который после этих первых слов вскинул голову и вытаращил глаза. Оля улыбнулась и продолжила: — «шифр-пакет 3-25-25». На Никонова нельзя было смотреть без улыбки. Глаза его стали похоже на блюдца, рот приоткрылся, обнажив белый оскал зубов, ноздри раздувались как у загнанной лошади. — Где вы это взяли? — выпалил он. — Как вам попало это в руки? Нет, вы не могли раздобыть ничего подобного. Вы… — Хватит! — Ольга хлопнула ладонью по столу. — А вы думаете, мы с вами в кошки-мышки играем? Вы думали, мы так просто от нечего делать захватили вас и притащили сюда, не предвидя последствий? Или то, что вы зашифровали свою группировку так, что она останется недоступной и неразгаданной вечно? Вы жестоко ошиблись. Не надо смотреть на то, что мы еще подростки. Это лишь внешнее и за этим внешним, вы упустили самое главное. Внутри, там, в глубине вырванных вашими лапами душ и сердец, мы давно уже слишком взрослые, самостоятельные и много умеющие люди. Я с самого начала предупреждала вас об этом, но вы глумились и хихикали. Теперь я вижу вам не до смеха. Мы не менее серьезно, чем вы, подходим к делу, а тем более к такому, которое затеяли сейчас. Дело нашей мечты. Эта бумага, результат компьютерного перехвата, — нашего технического отдела, — Президентской линии секретных каналов связи. Причем перехват этот «чистый», его даже не смогли засечь. И вы этому поверите, так как эта бумага датирована 22 числом, а сегодня 24-е, и если бы этот перехват засекли, то ни нас, ни вас, ни этого дома, на земле уже не было бы. Теперь-то верите, мудрейший из мудрейших? А что вы скажете на то, если узнаете, что нам известно о каналах «D» и «F», а так же о сетке чрезвычайных опасностей конфликтной группы Военного отдела, по которой, ситуация с вашим исчезновением объявлена под кодом «Грань-00»? Ну, еще нужны доказательства? Ольга бросила бумагу на стол и поднялась. Профессор же обмяк в кресле и вид его был самый, что ни на есть пришибленный. — Что там сказано о моей семье? — глухо спросил он. — Их действительно…убрали? — Он видимо не мог произнести слово «убили», поэтому применил термин спецслужб, который звучал более щадящее. — По всей вероятности — да, — ответила Ольга. — Здесь распоряжение вызвать их на допрос лично к Таличу. А по сведениям нашей разведки, — которая следит за развитием событий и докладывает нам все, так как мы сидим здесь и охраняем вас, и должны быть в курсе всего происходящего относительно вашего похищения, — на допрос они приехали сами, никто их не сопровождал, видимо пригласили по-хорошему. Но обратно домой не возвращались, из института генетики не выходили. Отсюда вывод, что их возможно уже нет. У вас есть, где жить в институте? Гостиничные номера, ресторан, душ, прачечная и прочие блага? — Нет, это же институт, а не ночлежка, — ответил профессор хриплым голосом. — Ну, вот, значит жить они там не остались, вернее никто их не спрятал из соображений безопасности, потому как они никому не нужны, и это все понимают. Тот, кто был нужен, уже взят — это естественно вы, а от них какая польза? Но ваши коллеги видимо думают иначе, и скорее всего, в целях той же безопасности, о которой вы так печетесь, они убили их и растворили в какой-нибудь кислоте, которых у вас там целые реки. Не исключено? Не исключено. А вы мне здесь о государственных интересах рассказываете! На то, что вас спасут, надеетесь! Да, вас ищут, аж с ног сбились, но не для того чтобы спасти, а чтобы «убрать», так же как ваших жену и дочь. А ведь они ничего не знают, ни сном, ни духом, как говорится. И то не пощадили! Так неужели пощадят вас, побывавшего в лапах похитителей? Даже я, девушка, это прекрасно понимаю, а вы все строите себе воздушные замки, надеясь выжить и продолжить свои грязные делишки. Делишки-то продолжат, вернее, попытаются, оно понятно, но уже без вашего участия. Кто-нибудь другой найдется на ваше место. А вас ищут для того, чтобы видимо раскопать какую-то остаточную информацию, которой вы обладаете, а они нет. Выжмут из вас ее и похоронят ваши бренные останки так же без почестей, как и мы. Ну, как вы теперь запоете? Вон, какие они гуманные, ваши ожидаемые защитнички, жену с дочкой на тот свет отправили, а вы продолжаете стоять на своем и выгораживать их, делать из них розовеньких ангелочков. На то, что ваша семья жива, я не дам и одной десятой доли процента, да и вы сами это прекрасно понимаете. Но нет, продолжаете биться головой о камни преткновения, о которые сами, же и спотыкаетесь. Ольга специально выбрала такой тон: жесткий, полукричащий, но в то же время — убедительно-спокойный. Даже ребята, знавшие истинное положение дел, знавшие, что все сказанное Ольгой, правда лишь наполовину, остальное чистой воды блеф, но такой мастерский и четкий, так даже они чуть не поверили ей до конца. — Оля, — Никонов казалось впервые обратился к ней по имени, — вы так легко говорите об убийстве… будто… это что-то для вас повседневное, обыденное. Я поражен… — Надо же! — перебила его Ольга. — Если поражены вы, тот, который убивал тысячами… — Я никого не убил, Оля, — теперь перебил Никонов, — никого не зарезал, не застрелил, не … — Не зарезали, не застрелили, — да, — казалось, они будут перебивать друг друга постоянно, — но вы не дали рожать и родиться. А это тоже убийство. Вы убили тысячи поколений, сгубили, возможно, не родившихся гениев, ученых, писателей, политиков. А слово «убили», я произношу легко и просто. Да, в этом вы правы. Мы привыкли к смерти… Мы видели ее каждый день, каждый час, каждую минуту, ощущали ее дыхание за своей спиной, пока вы прятались в своем институте за целой ордой охранников и светонепроницаемых штор. Вы ничего не слышали, и не видели, потому что не хотели на это смотреть. Берегли свое здоровье и нервы, при том, что наше здоровье отбирали ваши военные. А я видела, пробовала, вдыхала этот запах смерти, я им дышала и жила, и слово «убили» не вызывает во мне никаких противоестественных реакций. Я вполне доходчиво объясняю? Еще будут вопросы? — Оля, дайте мне эту бумагу, — профессор сменил тему, — я хочу ее прочитать сам. Не бойтесь, я не стану ее уничтожать. — Не вижу смысла. У нас есть копия файла, и, порвав эту бумажку, вы не нанесете никакого существенного ущерба. Читайте, — Оля взяла со стола лист и протянула профессору. Никонов взял протянутую Ольгой бумагу и впился в нее глазами. Он читал все, от первой до последней буквы, и были видны существенные перемены в его лице: оно становилось жестким и волевым. Дочитав до конца, он швырнул бумагу на пол и посмотрел на нее с отвращением. — Да, это они, — сказал Никонов, как бы самому себе. — Узнаю их терминологию. Ну, твари! — и тут же спохватившись, воззрился на Ольгу, которая внимательно наблюдала за ним. — Что, Валерий Николаевич? Не понравилось? — саркастически спросила она. — А ведь это все вы! — Никонов ткнул в нее пальцем, для чего ему пришлось поднять обе руки, так как он был в наручниках. — Если бы не вы, если бы вы меня не хватали, они могли бы жить! — выкрикнул он. — Их-то вы — за что? — Ах, вот вы как заговорили! — Ольга встала в стойку, подбоченясь, словно собиралась драться. — Значит, мы во всем виноваты? А если бы не вы, господин профессор, то те люди, которых вы погубили, и не двоих, не троих, а тысячи, тоже могли бы жить! За что вы их? И это не наша вина, что ваши жена и дочь наверняка погибли от рук ваших же работодателей, — а именно ваша! Это вы их убили, так же, как и многих других. И вы смеете обвинять в этом нас, тех, кто стерилизован вами и вашими приспешниками?! У вас хватает на это совести? Ну, вы и ублюдок! — волосы Ольги разметались, глаза горели бешеным огнем, плечи дрожали. Казалось сейчас она броситься на профессора и задушит его тут же на месте, но она тряхнула головой и, подойдя к столу, упала в кресло. — Итак, — вдруг заявила она спокойным и деловым тоном, — ваш ответ! Ни на какие обдумывания времени у вас нет, вы достаточно его получили, находясь здесь, и успели обдумать очень многое. Ответ нужен сейчас, незамедлительно. Вы будете говорить? Расскажете нам все, или продолжите выгораживать убийц мирных людей и вашей жены и дочери? Решайтесь… Ну же… И вдруг произошло то, чего никто не ожидал. Катя, самая младшая из всех, вдруг поднялась с дивана и подошла к профессору почти вплотную. Все замерли, а Никонов поднял глаза и посмотрел на Катю, которая стояла так близко, будто собиралась фотографироваться с профессором на память. Она подняла руку и… положила ее на голову профессора, на его шевелюру, в которой проблескивали седины, и погладила его по голове, глядя ему в лицо своими бездонными, большими глазами с каймой густых, пушистых, черных как уголь ресниц и по щекам ее покатились слезы. Профессор дернулся, недоумевая, что хочет эта девочка, но Катя продолжала гладить его по голове, словно это был не их враг, не враг всего человечества, а родной отец. — Валерий Николаевич, — спросила Катя сквозь слезы, — у вас была хорошая дочь? Вы любили ее? — Да, — ответил Никонов хрипло, смиряясь с такой неожиданной лаской. — У меня тоже был папа, очень хороший папа, у него были такие же волосы как у вас, и я тоже любила его. Больше всего на свете любила. Но его убили за то, что он спрятал меня от стерилизации. Убили солдаты, когда увозили меня в клинику, а он не отдавал. Он дрался с ними до последнего, пытаясь меня отбить и защитить. Дрался как герой, я его таким и запомнила. Но он мне почему-то даже не снится. А я бы очень хотела видеть его во сне каждую ночь, своего любимого папу. Я готова отказаться от всего, лишь бы он вернулся ко мне, но я понимаю, что его уже не вернешь никогда. И я очень прошу Бога, чтобы он помог мне встретиться с ним на небесах. Поверьте, я не хочу, чтобы вас убивали. Я не люблю, когда убивают, или даже бьют, но я ничего не решаю. Я прошу вас, расскажите нам все, пожалуйста, и пусть наконец-то прекратятся эти убийства во всех уголках мира. Отомстите им, Валерий Николаевич, если не за вашу загубленную жизнь, то хотя бы за вашу жену и дочь. Я вас очень прошу… — Катя наклонилась и поцеловала Никонова в щеку простым, нежным, легким, детским поцелуем и, повернувшись, отошла к дивану и сев на него продолжала беззвучно плакать. От этой непредвиденной картины, даже мальчишки, Женька и Андрей, потупили взоры, а Игорь и вовсе отвернулся, видимо, боясь показать свою слабость. Никонов взглянул на Ольгу. Глаза его лихорадочно блестели, губы стали сухими, а дыханием прерывистым. И он… кивнул. Но увидев, что никто не разобрал его жест, тихо, еле слышно, чуть шевеля губами, прошептал: — Я расскажу… И этот шепот услышали все, словно он прогремел усиленный мощными динамиками. Ромка, слушавший все это, но не видевший, мог лишь представлять себе всю картину происходящего внизу, запустил руки в свою шевелюру, и, упершись локтями в стол, радостно шептал: — Молодец, девочка… Ой, молодец… Но он не знал, что, то, что сделала Катя, было не игрой, не придуманным эпизодом, а внезапной эмоциональной вспышкой маленькой девочки, которая была совершенно искренней со стерилизатором людей, профессором института генетики, отцом и мужем, убийцей человеческого рода — Никоновым Валерием Николаевичем, которого ненавидели все. Даже собственная дочь…