Стерилизатор

Талича, полковника и начальника Службы Безопасности института генетики, разбудил телефонный звонок. Он нехотя открыл глаза и посмотрел на спящую рядом Алину. Девушка была прекрасна и спящей, и сидящей, и стоящей, а особенно в постели. Последнее больше всего интересовало Талича. После того как она вышла из его кабинета со своей матерью — женой, разыскиваемого ныне профессора Никонова — после формального допроса, Талич решил не упускать такой шанс и дал поручение своему секретарю следить за ней. И с того момента за Алиной неотступно следовал филлер и докладывал секретарю Талича обо всех ее передвижениях, а тот, в свою очередь сообщал эти сведения самому полковнику. Но ничего предосудительного за весь день слежки, за Алиной, не обнаружилось, что успокоило полковника. Значит, девушка действительно ничего не знает о пропавшем отце, и это хорошо. Жаль было бы терять такую красавицу. Алина, как условился с ней Талич, должна была позвонить ему на следующий день и договорится о встрече с полковником, который обещал, помочь ей, избавится от комплекса неполноценности из-за своего отца, которого она не любила, а вдобавок к этому его ненавидел весь мир. Неизвестно, эффективный метод выбрал полковник, или нет, но, по его мнению, с девушкой было все в порядке. Он судил еще и по тому факту, что Алина позвонила не на следующий, а в тот же день, только вечером, и сама предложила встретиться, напомнив Косте о его обещании. Конечно, местом их встречи стал ресторан, куда пускали не всех, а только избранных, и уж конечно Талич не планировал, да и Алина это поняла, их встречу в каком-нибудь кабинете психологического тренинга. После бурных возлияний и откровенных взглядов друг на друга, тянуть дальше не было смысла. Они приехали на квартиру Талича, куда он любезно пригласил свою новую спутницу, и, переступив порог, сразу же оказались в объятьях друг друга. Девушка оказалось умелой и чуткой…. Уже глубоко ночью они уснули, крепко обняв друг друга… Полковника разбудила заливистая и требовательная телефонная трель. Он легко и осторожно высвободил руку, на которой покоилась голова девушки, от чего та лишь слегка застонала, но не проснулась, оставшись лежать на подушке, разметав по ней свои прекрасные волосы. Талич пошарил рукой по столику и, нащупав трубу телефона, ответил на звонок. — Талич, — коротко представился он. — Доброе утро, полковник. Не слишком рад беспокоить вас и отрывать от созерцания прекрасных нимф приходящих к вам во сне, но я кое-что раскопал. Кое-что, что мы упустили, и поэтому решился на такой дерзновенный поступок — будить вас в такую рань. — Ну, ты и мудак, Грек, — сказал полковник. — К чему все эти твои оратории? Неужели нельзя коротко и просто? Я все равно ничего не понял, поэтому и стараться не стоило. Что там у тебя стряслось, что ты, отрываешь меня от созерцания прекрасных нимф, которые, хочу заметить, приходят не только во снах? — О, полковник! — воскликнул догадливый Грек. — Да я и не знал, что совершил кощунство! Вы хоть успели закончить или я врубился на самом интересном месте прямо в «финале парада»? — Когда я приду на работу, я оторву тебе голову, — весело заявил Талич, вставая и переходя в другую комнату, чтобы не разбудить Алину. — Ты переходишь все границы! Ты способен залезть ко мне в душу, я это знаю, но не надо лезть ко мне в штаны. — За кого вы меня принимаете, полковник? — обиженно-шутливо возмутился Грек, и Талич представил его издевательскую ухмылку. — Если я когда-нибудь решусь сменить ориентацию и залезть в штаны к мужчине, то это уж точно будете не вы. — С тобой даже пошутить нельзя, придурок, — буркнул Талич. — Все перевернешь и изгадишь. Ладно, хватит. Говори, зачем звонишь? — Дело такое, Константин Петрович. Я тут думал, и не только думал, но и занимался поисками нашего профессора, и мою светлую голову, посетила мысль, что мы кое-что упустили. Я, конечно, не стал тревожить вас по таким пустякам, а решил сам проверить один факт, не спрашивая, простите, вашего высочайшего позволения. — Разберемся, мерзавец, — ответил Талич и направился в сторону кухни, не прерывая разговор. — И что же мы упустили? — Дорожную службу, — ответил Грек. — Хоть мы и нашли машину профессора в городе, я все-таки подумал, что это еще не факт, что он никуда не выезжал и сделал запрос дорожникам. Как вы знаете, машина Никонова государственная, представительская, и она как все подобные имеет кодовую полосу для беспрепятственного въезда и выезда из города, если конечно ее включить, чтобы датчики смогли зарегистрировать продвижение машины. — И что? — спросил Талич уже серьезно, хотя предугадывал ответ на свой вопрос. — А то, господин полковник, что автомобиль профессора выезжал из города в то утро, когда Никонов исчез. Я только что получил ответ на свой запрос и он достаточно интересный, — ответил Грек своим обычным, шутливым тоном. — Говори, еретик! Не тяни! — воскликнул полковник. — Иначе я спалю тебя на костре! — Не тратьте спички, — спокойно ответил Грек. — В общем, так: машина профессора покинула городскую черту в восемь часов ноль пять минут, двадцать первого сентября сего года, и вернулась обратно в город в девять часов пятнадцать минут, то есть спустя — один час десять минут. Возникает вопрос: кто был в этой машине? Могу сразу дать ответ: скорее всего, когда машина покидала город, в ней находился сам профессор, а вот когда возвратилась, его там наверняка уже не было. Видимо его действительно похитили. Забрались в машину, приставили к башке пистолет и заставили выехать из города. Там пересадили в другую машину, но скорей всего довезли до места, а один из похитителей пригнал авто Никонова назад, чтобы замести, так сказать следы, и поставил его на стоянку торгового центра, где мы ее и обнаружили. В машине профессора кроме отпечатков самого хозяина, других нет, но это понятно. Уж такую-то оплошность они бы не допустили. Непонятно только, зачем он им, чего хотят и какие цели преследуют. Улавливаете момент? Один час десять минут. Скинем время на вопросы, разговоры-переговоры и прочую мелочь, примерно минут десять, то есть чистого времени остается максимум час. Значит, расстояние, на которое увезли Никонова, от города не слишком велико, порядка восьмидесяти-ста километров. Машина выезжала через южную сторону, оттуда же и вернулась. Вот вам и круг поисков Никонова. Впечатляет? А вдруг я еще пригожусь? — Грек, ты хоть и мудак, но в твоей голове оказывается что-то, все-таки имеется, — ответил Талич. — Я срочно выезжаю, жди меня. Пока все, что ты описал, лишь примерно, а надо просчитать все точно. Потому что его могли увезти, хрен знает куда, если по твоей версии пересадили в другое авто, а ты уже ограничиваешься определенным расстоянием. Сто километров — это еще не факт! — Да факт, полковник! Если бы его пересадили сразу, то машина вернулась бы гораздо раньше, и не было бы никакой нужды лишнее время торчать на трассе. А спрятаться там негде. Скорей всего, его довезли на его же машине почти до места и тут же отправили одного или двух, отогнать машину назад. Но это все мелочи, — закончил Грек. — Приезжайте, помозгуем. Я уверен, что он где-то рядом. Прямо аж чешется все, вот как уверен. — Мыться надо, чтоб не чесалось, а то сидишь там круглосуточно, совсем протух со своими компьютерами! — поддел его Талич. — Ах, вот вы как? Да если бы не я, вы бы, уважаемый полковник не сегодня — завтра целовали бы белы ноженьки Президента, прося о пощаде! — Греку было в радость задевать полковника подобными высказываниями, и он не мог сдержаться и сейчас. — Тихо ты! Совсем дурак, да? Это открытая линия! — зашипел полковник. — Все. Кончен разговор. Выезжаю. Талич отключился и пошел в ванную. Он долго стоял под душем, смывая с себя остатки, почти бессонной ночи. Побрился, почистил зубы и, обернувшись большим полотенцем, вернулся в комнату. Алина уже проснулась и лежала вытянувшись на кровати, откинув простыню, и ее тело, с серебристо-атласной кожей, казалось беспощадно-прекрасным в лучах рассвета. Увидев вошедшего полковника, она улыбнулась. Талич присел на кровать и поцеловал девушку в губы. — Ты куда-то уходишь, Костя? — спросила Алина, приподнявшись и наблюдая за ним. — Извини милая, но если ты забыла, у меня есть работа, а в этой работе есть один чрезвычайный пункт, который чревато отразится на мне и моей карьере, если я его не выполню. Этот пункт, есть не что иное, как поиск господина профессора. — Вот! Опять рушится моя личная жизнь, и опять из-за этого старого козла, — безнадежным голосом сказала Алина. — Что при жизни, что после смерти, он все равно будет преследовать меня по пятам как призрак, и не даст мне никогда покоя и счастья. — Ну, зачем же такие мрачные краски? — улыбнулся Талич, завязывая галстук перед огромным, во всю стену зеркалом. — И почему ты говоришь: «после смерти?» Разве известно, что он умер? — Костя, не превращайся так резко в чиновника, — надула губы Алина. — Я говорю образно, а ты, между прочим, пока не в своем кабинете, хотя уже и при галстуке, а все еще дома. Поэтому иди и поцелуй меня. — Хватит, девочка, — стойко ответил Талич. — Пока хватит. Надо срочно ехать. Мне позвонили, нашли кое-что любопытное и мое присутствие необходимо. Алина притворно надулась и молчала, глядя на Талича, который брызгался одеколоном и причесывался. — Тебе даже не интересно, что мы обнаружили? — спросил полковник, нарушая молчание. — Ты не задашь вопроса, не полюбопытствуешь, а ведь, он, между прочим, не чужой тебе дядя, а твой… — Не надо! — Алина сделала жест рукой, останавливая полковника. — Не надо мне постоянно об этом напоминать. Я не просила его искать, находить, бегать по следам, вынюхивать кто, куда пошел, кто кого убил, поймал, похитил или, что там еще за версии? Мне эти поиски не нужны, они нужны больше вам самим, то есть вашему институту и моей матери. Вот и ищите. И не надо искать крайних и тыкать им своей работой, «вот, мол, мы же для вас стараемся» и всякое тому подобное. И очень прошу тебя Костя, больше ни слова об этом, — закончила Алина и отвернулась к стене. Талич звонко рассмеялся и, подойдя к кровати сел на нее, обняв девушку за плечи. — Ну, хорошо, больше не буду, — сказал он. — Тогда и ты не спрашивай меня, куда я иду и зачем. Потому что мне придется тебе отвечать, а ответ у меня один: я иду на работу, искать твоего отца! — Он потянул ее за плечо, Алина повернулась и, взяв его руку, стала покрывать ее поцелуями. Талич не сопротивлялся. Вообще любые ласки от девушек, он воспринимал как должное. А эта, дерзкая, безжалостная сучка, нравилась ему больше всего. И именно тем, что так безжалостно предавала своего родителя. Он убрал руку, наклонился, и быстро коснувшись губами ее губ, поднялся. — Все мне пора, — сказал он. — Отдыхай. Если что-то будет нужно, вызовешь Елену, мою прислугу, — он показал ей на кнопку возле ночного столика, — она тут же придет. А так, надеюсь, разберешься сама, где кухня, плита, кофе, холодильник и ванная. Если нужно будет уйти, вызови Елену, она тебя проводит. До встречи. Талич повернулся и вышел из комнаты. Прошел в прихожую и, открыв дверь, выскользнул на площадку, оставив девушку в своей огромной квартире одну, чего раньше никогда не делал. Но почему-то сейчас ему хотелось вернуться и застать ее дома, и снова любить, и любить ее обворожительное тело, забирая без остатка ее душу, сердце, и нерастраченную энергию молодой страсти, которая так пришлась ему по вкусу… * * * … — Могу я попросить стакан воды? — сказал Никонов, искоса поглядывая на Катю, но обращаясь при этом к Ольге. — Конечно, — ответила та и кивнула Игорю, который тут же ушел на кухню и, вернувшись через минуту, протянул стакан Никонову. Он благодарно кивнул и, взяв стакан двумя руками, осушил его почти полностью. Вернув посуду Игорю, Никонов откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Все молчали, никто ни задавал никаких вопросов, даже Ольга проявила терпение, не подгоняя и не торопя профессора, понимая, что каждое лишнее слово в данную минуту может лишь все испортить. — Все началось достаточно давно, порядка восьми лет назад, когда я только возглавил лабораторию по особо важным разработкам института генетики, — начал Никонов, и все ребята, сидящие в гостиной, обратились в слух, не нарушая тишину ни одним движением, даже задерживая дыхание. Тишину, в которой звучал лишь голос профессора Никонова, начинающего приоткрывать завесу тайны, раскрытие которой они так долго добивались. — Однажды, — продолжил профессор, — меня вызвали в «верха» и повели со мной разговор о том, смогу ли я, как человек талантливый в генетической науки, разработать проект стерилизации человека без хирургического вмешательства, то есть путем вакцинации, чтобы процесс происходил быстро и массово. Ведь операбельным путем мы бы не смогли до сегодняшнего дня стерилизовать и десяти процентов населения. Я, конечно, удивился и задал естественный вопрос, а вернее вопросы: для чего? сколько людей надо стерилизовать? почему нельзя сделать это путем операции? И еще кучу других, на которые мне не ответили, а сказали только, что речь идет о глобальном масштабе. Я сказал, что мне надо подумать и мне дали на это время. Ровно два дня. Я вернулся в лабораторию и задумался над этим предложением: что хотят эти люди? и почему настолько глобален масштаб? Конечно, меня осенили определенные догадки, но я не хотел в них верить и гнал от себя эти мысли. Так как мне дали всего двое суток, я отбросил прочь все мысли и занялся составлением примерной формулы вакцины, попробовав сначала ответить себе на вопрос: можно это сделать или нет? Уже через сутки, в течении которых я не выходил из лаборатории, я нашел ответ. На тот момент, теоретически, создать такую вакцину было можно, но для ее реального воплощения, разработки компонентов, проведения клинических испытаний, — нужно было время. Ровно через два дня за мной приехали снова и повезли на важную встречу, как мне сказали. Встреча действительно оказалась важной, так как встречал меня лично Президент. Вот он-то и рассказал мне о задуманном им проекте. Даже о двух проектах, но один не мог существовать без другого. И первым из них должен был быть именно проект стерилизации. Когда я сказал, что по быстрым, коротким вычислениям я определил, что создать такую вакцину можно, но это пока лишь теория, — Президент вдруг повеселел и стал жать мне руку, сказав, что я гений и прочую хвалебную ерунду. В общем я сказал ему о сроках, о затратах, короче обо всем, что потребуется для разработки. Он только махнул рукой и ответил, что это все не проблема. И началась работа. Я набрал только самых лучших специалистов, и, укомплектовав штат, дополнил лабораторию необходимым оборудованием, а всех сотрудников оповестил о том, что любая информация хотя бы об одной молекуле из этого проекта, ушедшая на сторону, будет караться жестоко, без суда и следствия. Все подписали необходимые бумаги. Особо важные из сотрудников, не лаборанты, а ученые специалисты, получили личную охрану, хорошие апартаменты, бронированные автомобили, и огромную зарплату, которую они нигде и никогда бы не заработали за всю свою жизнь. Это был своего рода стимулятор их трудоспособности и не болтливости. Хотя от болтливости как я уже сказал, было другое средство. Я стал руководителем всех этих разработок. И именно в тот момент я перестал существовать как человек. Даже сам для себя я был всего лишь тенью, но и тень эта была засекречена так, что жизнь моя стала искусственной. Ведь связанный подобными узами, человек понимает, что пуля в висок близка как никогда. От любого навета какого-нибудь коллеги, тебя могли поставить к стенке. Почти два года я дневал и ночевал в лаборатории и вот, наконец, настал тот день, день освобождения, как думал я, от этих связывающих всех нас уз. Этот день был днем, когда в пробирке оказалась первая доза вакцины, начисто лишающей человека способности к деторождению. Единственное, чего мы не могли добиться, это использование вакцины как обычного укола внутривенно или внутримышечно. Введенная через кровь, вакцина давала лишь десятипроцентный результат из ста, а нашим заказчикам результат был нужен стопроцентный. Поэтому вакцина вводилась прямо в половые органы, как женщинам, так и мужчинам. Здесь, результат превзошел все ожидания. Гарантия была самой верной, без каких-либо отклонений. Все это было представлено и продемонстрировано Президенту. Полученный результат привел его в восторг. Я до сих пор помню те слова, что он сказал мне: «…Вы профессор, сотворили гениальное и немыслимое до сегодняшнего дня, дело. Возможно, вас, когда-нибудь назовут убийцей, но знайте, что вы еще и творец нового мира». — Я — творец, — думал я тогда и смаковал эту фразу, и произносил ее с разными интонациями, но почему-то «творец» у меня получался какой-то уж больно странный. Но не это было тогда главным. Мы все думали, что наконец-то работа закончена, и мы можем вздохнуть свободно. Но оказалось, что мы глубоко ошибались. А когда узнали для чего эта вакцина, и какая миссия на нас возложена, то были испуганы не на шутку. Но нас убедили продолжить работу, а способы убеждать, вам, я полагаю, хорошо известны, так что не стоит заострять на них внимание. Нам сказали, что все пройдет гладко, это будет закон, который никто не посмеет обойти или нарушить. А если такие и будут, то карательные методы воздействия охладят пыл даже самых неуемных. Огромная сеть станций стерилизации открылась по всему миру, а мы становились головной, возглавляющей, нам и карты в руки. Мне и всем моим коллегам тогда объяснили, что лично нам, нашим семьям, родным и близким ничего не грозит, всем гарантируют и обещают полную безопасность, во что лично я мало верил. Ну, мне, ну жене и дочери — да, возможно, но другим родственникам уж вряд ли. И вот вышел закон. Что было после его объявления, вы сами знаете, не хуже меня, потому как высшие государственные чины просчитались, думая, что народ как овцы стадом пойдут на заклание. У людей можно отобрать всё — жизнь, кров, свободу — всё, и они, в конце концов, смогут с этим смириться. Но отнимая то, чего жаждет каждый или почти каждый, — возможность стать родителем, — нельзя быть таким уверенным, что это произойдет без последствий. Без серьезных последствий. И вот началась эта узаконенная война. Эта игра в прятки. Кто сумел, тот сберег себя и своих близких, кто не сумел те попали в клинику, кто-то на кладбище. И не только со стороны населения, но и со стороны военных потери были весомые. Люди дрались, резали, отстреливались, кусались и царапались. Взрывали какие-то самодельные, невесть откуда появившиеся, — из каких-то домашних закромов, — гранаты и бомбы, выходили на улицу, кричали, сумасшествовали, брали штурмом станции стерилизации, в общем, всячески пытались восстановить за собой данное им право. Данное не Президентом, не государственным советом, а от самого рождения, отнять которое мог, только тот, кто его дал. А он, извините, высоко, далеко и не каждый его дозовется. В общем, когда шли все эти бои, я почти не выходил на улицу. Во-первых, из личной безопасности, во-вторых, у меня было столько работы, что я почти не спал, а приезжать домой на пару часов не имело смысла. Больше потратишь времени на проезд по улицам с баррикадами и тысячами людей. Мы руководили процессом, мы несли ответственность. Почему ответственность была возложена именно на нас, — хотя мы были всего лишь разработчиками препарата, а исполнителями все-таки другие, — непонятно. Профессор замолчал, переводя дыхание, но никто не вставил, ни слова. Все ждали продолжения, но Никонов не спешил. — Вы так и не сказали до сих пор, — нарушила затянувшееся молчание Ольга, — для чего был начат этот проект? Какие цели, конечный результат, что вообще за чертовщина? — Цели? — усмехнулся профессор. — Да, именно цели… В одной из бесед с Президентом, — продолжил Никонов, — я задал ему этот вопрос, и он ответил, как ни странно. И после этого ответа я действительно испугался. Но это было еще у самых истоков стерилизации и ему необходимо было рассказать мне все, чтобы объяснить то, что я должен делать для второго проекта. Цели — это свести к минимуму, или вообще прекратить деторождение тем, кто, по мнению Президента и его экспертной комиссии, являлся неблагополучным. То есть извести всех дураков, дебилов, идиотов, как он выразился. Чтобы не было стариков, больных, наркоманов, алкоголиков и прочей нечисти, засоряющей общество. Чтобы не совершались преступления, а это значит, что кто-то, хоть раз, вставший на преступный путь, автоматически лишался возможности иметь детей. — Но ведь если человек прошел генетическую экспертизу на уровне, согласно какой-то определенной шкале критериев, он мог иметь детей, — сказала Ольга, — и вопрос о том, кто в прошлом этот человек, не стоял. — Все ложь, — ответил Никонов. — Не было такой возможности ни у кого из вышеперечисленных, даже если они и соответствовали стандартам. А анализы, обманным путем изменялись. Ведь человек, пришедший для прохождения экспертизы, не был инкогнито. Его жизнь была известна из компьютерных данных, а база была на каждого. И даже если кто-то из них блестяще проходил все этапы, они ему заменялись на несоответствующие. И никто не мог подкопаться. Потому как, куда бы он ни пошел, результат везде был бы один и тот же — документ запрещающий воспроизводство. — Воспроизводство! — оскалилась Ольга. — Вот значит, как! Значит, с самого начала это был обман, прикрытый какой-то нелепой чушью! Я так и думала, я это знала. Ну, хорошо, — встрепенулась Ольга, — вот мы и добрались до главного. Вычистили они всю нечисть: ублюдков, скотов, и сволочей, то есть всех нас. Что дальше? Ведь кто-то должен рожать детей, иначе существование человечества прекратится. Как собирались решать такую проблему эти гавнюки, твою мать? Делать сами? — А вот тут вступал в силу второй проект, — сказал Никонов. — Но для начала хочу заметить, что способных, вернее, получивших разрешение продолжать род и сеять семя, осталось не так уж мало. И именно на них возлагались все надежды. Да ведь и те, кому рожать было запрещено оставались жить. И это не только взрослые, но и подростки вроде вас. А ведь впереди целая жизнь, и для этого был нужен второй проект, которым я и мои коллеги занимались все эти годы. И он уже готов. Вчера я должен был представлять его Президенту, и показать результаты клинических опытов. — Что же это? — спросила Ольга. — Это тоже вакцина, — ответил Никонов. — Но уже другого рода. Этот препарат, введенный человеку, каждому по лично рассчитанной дозе, изменяет генную структуру в ту сторону, в какую заложит специалист, какую программу задаст. Дозу высчитывает компьютер, он же ее и составляет до мельчайших нано микрон. — Не поняла, — сказала Ольга. — Что значит «изменяет»? Объясните. — Это значит, — профессор казалось, боялся продолжать, и оттягивал последние секунды. Но говорить все равно бы пришлось. И он понял, что раз начал это делать, то снова начинать играть в молчанку, было бессмысленно. — Это значит… — повторил Никонов, — … ну, например, возьмем тебя, чтобы было проще понять, — сказал он Ольге. — Ты индивид, которому запрещено иметь детей. Ты выявлена, стерилизована, а это значит, безопасна в смысле беременности. Но тебе всего 18-19 лет, а это говорит о том, что впереди целая жизнь и ты должна быть полезна. Не просто прожить ее в свое удовольствие, а стать частью государственной машины. Той машины, которая создает что-то необычное. Машина — это твой мозг, который нужно заставить работать в каком-то определенном направлении. Допустим, необходим штат биологов, но не обычных, как сейчас, а сверх гениальных. А такими не становятся, такими рождаются, и ждать, ни у кого нет времени. В ближайшие несколько лет мир должен измениться до неузнаваемости. Итак, нужны хорошие биологи, ты в биологии ничего не смыслишь, кроме как на уровне школьной программы, но ты попадаешь под необходимую категорию. Тебе, согласно особенностям твоего организма и предполагаемым способностям головного мозга, которые, кстати, тоже, примерно определяются, рассчитывается и вводится вакцина по заданной компьютером программе. В мельчайших, видимых только под мощным микроскопом, клетках, которых в вакцине огромное количество, содержаться все коды, активирующие твой мозг и направляющие его развитие в нужное русло, затопляют его знаниями и сверх знаниями. Через три дня после введения ты ответишь на любой самый сложный вопрос из этой области. И не просто ответишь, а дашь ему свою, новую оценку, дополнишь пробелы или вообще развеешь все в пух и прах, и абсолютно по-новому преподнесешь теорию, но при этом, тебе уже будет известна и практика. Вот, что значит второй проект, — закончил Никонов и замолчал. — То есть нас, мало того что против нашей воли, можно сказать, убили, так еще и на этом не все? — вспылила Ольга. — Из нас хотят сделать подчиняющиеся, нужные, рабочие машины и руководить нами будет не кто иной, как сам Президент, я так понимаю? Нажал кнопочку, и мы задергали ручками, ножками, заработали мозгами, вышли в поле и пошли вскапывать и пахать? Это… это… — Ольга задыхалась от негодования, — это неописуемо! — Он отнял у нас родителей, детей, счастливую жизнь, превратив все в гнусное болото, но этого ему мало? Значит, ему теперь нужны наши мозги и подчинение? Ну, хорошо! — взревела Ольга. — Я сама, лично, так же на глазах достопочтеннейшей публики, — чеканя слова, цедила Ольга, — отрежу ему яйца! Потом наберу самый большой шприц этой вашей вакцины и воткну его ему в голову, без всяких расчетов и анализов. И мы все вместе понаблюдаем, что получится из этого подонка. Вот будет весело, когда он вдруг начнет превращаться в крысу или чистить ботинки своему садовнику. Возможно, именно в этом его призвание. Ну, держитесь, господин Президент! Я доберусь до твоей поганой глотки и разорву ее на клочки! — Ольга пнула стул, и он отлетел в конец гостиной, жалобно скрипнув отвалившейся ножкой. Андрей встал с дивана, подошел к Ольге и крепко взял ее за плечи. — Держи себя в руках, — тихо сказал Андрей, — это еще не все. Он повернулся к Никонову. — Валерий Николаевич, вы предоставили довольно-таки сногсшибательную информацию. Но вы рассказали только о двух, а ведь в самом начале вы еще и обмолвились о третьем проекте. Что это? Куда уж дальше-то? — Третий проект должен только вступить в стадию разработки, пока идет второй. Это — биороботы. Люди, вакцинированные на изменения генетической структуры, не будут жить более десяти — пятнадцати лет. Износ организма. Ведь его работа увеличивается в десятки раз, но что интересно, сам мозг не подвергается этому износу. Лишь в микроскопических пропорциях. После смерти, или скажем, после остановки сердца такого человека, его мозг извлекается из черепной коробки и вживляется в другую биооболочку. С виду вроде человек, а на самом деле робот, выполняющий определенные функции. Ему не нужно будет ничего. Все мозговые инстинкты, то есть страх, секс, любовь и прочие качества, во время пересадки будут отключаться. Моей задачей в третьем проекте, стоит именно нахождение клеток отвечающих за эти функции и быстрое их отключение. Именно быстрое. На многочасовые операции для каждого индивидуума времени нет. Я должен справиться с такой операцией за несколько минут, так же, как и все другие врачи, которые будут задействованы. Вот кратко о третьем проекте. Держите ее, молодой человек, — резко бросил Никонов Андрею, и тот в последнюю секунду успел подхватить Ольгу потерявшую сознание и рухнувшую бы на пол, не протяни он руки. Ребята загалдели, повскакивали со своих мест и разбежались по дому, кто за водой, кто за лекарством, чтобы привести в чувство потерявшую сознание Ольгу. Никонов смотрел на эту кутерьму, но никому сейчас не было до него дела. Он обернулся к Игорю и попросил у того закурить. Игорь, не отходивший от него ни на шаг, протянул ему сигарету и щелкнул зажигалкой. Никонов глубоко затянулся и поудобней устроившись в кресле, стал ждать, когда в гостиной воцарится порядок.