Десять дней.

Проснулась я уже в районе ужина, когда этаж оглашал самый дружный за весь день гул – ученики возвращались с занятий, скидывали учебники и конспекты, заряжаясь энтузиазмом перед забирающей свои права второй половиной дня. Прогулки по окутываемому сумерками острову, свидания, долгожданные вылазки в парк или на Лысую Гору, сводка новостей за прошедшие часы… как упоительны на Буяне вечера. Хлопнула дверь нашей комнаты, зажегся свет. В помещение в сопровождении Гуни Гломова вплыла Склепова, что-то громко вещая на ходу, однако, заметив меня, осеклась, кидая быстрый взгляд на Гуню. Она-то знала, что в присутствии мистера Железный кулак я не буду качать права, но ведь надо было мне об этом лишний раз напомнить. Повисшее было напряжение весьма удачно сняла Таня, явившаяся через пару минут после Гробыни.       — Как спина? — сходу поинтересовалась она, бросая на тумбу тетради. Я только кивнула. Не особо хотелось перед Склеповой распространяться о своем третьем за день фэйле. Зато в голову пришла куда более удачная задумка.       — Тань, а Тань, — протянула я, приподнимаясь на кровати. — Сгоняем на Лысую гору? Сестра покосилась на меня как на человека, предложившего поиграть в догонялки на крыше Большой Башни.       — У тебя травма, — наконец выдала она терпеливо. — Если ты не в состоянии сидеть на занятиях, то уж на Лысую гору тем более соваться нечего.       — Хорош бухтеть, Гроттерша, — совершенно неожиданно встряла Гробыня, отрываясь от сбора вещей в жутковатого вида дамскую сумочку, мигающую грустными крокодильими глазками. — Тебе только дай младшую сестру пошпынять, сразу начнешь строить из себя заботливо-строгую маман. Туда не ходи, руки мой перед едой, расстояние до парней меряй метровой линейкой, и вообще лучше носа не показывай из-за учебников. Я даже рот приоткрыла от изумления. Это ли та мадама, что с утреца решила устроить мне прохладный вояж, а потом еще и ржала самым издевательским образом? Таня поджала губы, так резко захлопнув футляр контрабаса, что чуть не прищемила себе палец. Склепова как всегда, попала не в бровь, а в глаз.       — Может быть, — наконец процедила Гроттер, вздернув подбородок. — Но я ее, по крайней мере, хочу уберечь от ошибок. Потому что заботливо-строгой маман у нас, в отличии от тебя, как-то не имеется. Дверь хлопнула еще более резко и стремительно, чем после моего утреннего возвращения. Сестру я, как и ожидала, обнаружила на драконбольном поле. Вечерело, и поэтому купол подсвечивался необычным, загадочным огоньком, как если бы кто-то напустил туда много-много светлячков. Она сидела на одной из скамеек, сложив озябшие руки на коленях, и отрешенно наблюдала за тем как джинны-драконюхи своеобразно «выгуливают» своих огнеметающих подопечных. В этой ссутулившейся фигурке я видела безграничную упертость и одновременно потерянность. Отважная и решительная, Таня, однако, порой просто не знала, куда направить свой потенциал упрямства. Поэтому, частенько, глубокой ночью, я сквозь дрёму слышала как она встает и осторожно, почти бесшумно вытаскивает из-под кровати контрабас. Полеты всегда были для нее единственным спасением от дурного настроения и мрачных мыслей. От проблем. От окружающих. От себя. Не сдержав минутного порыва, я максимально незаметно прокралась на трибуны и виновато прильнула к сестре, обнимая ее сзади.       — Мне очень важно, что ты рядом. Правда, — промурлыкала я, тыкаясь щекой в ее узкое островатое плечо. Таня не спешила отзываться, однако я практически ощутила, как она заметно потеплела.       — Ты же знаешь, что мы не из тех, кому легко, — уже гораздо более миролюбиво чем в комнате, проговорила она. — Ты — мой единственный родной человек. Если с тобой что-то случится… — снова завелась сестра.       — Не случится, — мягко оборвала я ее, обнимая еще крепче. — Не случится, Танечка. И тебя никому… не позволю трогать. Последняя фраза была сказана гораздо тише, и относилась скорее к ряду тех самоубеждений, которыми я ежедневно щедро кормила себя. Однако на этот раз я решила твердо – самодовольный ублюдок ничего не добьется.

***

Пять дней я ходила, гордо задрав рыжевласую голову и демонстративно не обращая внимания на Бейбарсова с его проникновенным взглядом. Стоило Глебу нарисоваться в аудитории, я мгновенно отворачивалась в другую сторону или нарочито громко начинала обсуждать с Таней всякую дамскую чушь. В Зале Двух Стихий во время трапез я выходила из-за стола сразу, как только в проходе нарисовывался хотя бы намек на некромага. Правда, потом он просек фишку и нарочно, издеваясь, стал заходить в Зал сразу следом за мной. На драконбольное поле меня теперь звали исключительно в качестве зрителя. Понятия не имею, зачем, но Соловей чуть ли не со скандалом требовал моего присутствия, и периодически я ловила на себе суровый взгляд прищуренного глаза. Он словно надеялся что-то высмотреть, заметить, подловить… Нервяк начался на шестой день, когда ранним утром я проснулась от страшной, прямо-таки сверлящей боли в руке. Таня и Гробыня мирно спали, так что я без опаски извлекла из-под одеяла беспокоящую конечность и… второй пришлось зажимать себе рот, чтобы не заорать от ужаса. Ладонь с тыльной стороны превратилась в нечто, напоминающее плохо прожаренный кусок мяса. Кожа слезала сразу в двух местах, обнажая красно-коричневую, точно обветрившуюся, плоть. Дрожа, я поглядела на вторую руку, но с той пока ничего не происходило. Да и адская резь охватила только правую ладонь. Бесшумно скатившись с кровати, я плохо слушающимися руками нашарила в ящике плотные перчатки, заказанные еще курсе на третьем для ветеринарной магии, и, кривясь от боли, натянула их на кисти. Напрасно я дразнила Бейбарсова эти дни. Он, похоже, теряет терпение и решил намекнуть, что не шутки шутит. Склянка, не тронутая с того момента, как Соловей с загадочным видом вернул мне ее, стояла в прикроватной тумбе, и только сейчас я решилась вновь извлечь ее. Жидкость не поменяла цвета, как это было свойственно различного рода зельям, а оставалась такой же иссиня-бордовой, разве что загустела немного.       — Мразь, — сквозь зубы, едва слышно выдавила я, сжимая в кулаке здоровой руки емкость. За завтраком мы все-таки пересеклись. Теперь уже видилось абсолютно бессмысленным избегать Глеба, так как неважно, на виду я у него или нет — он все равно контролирует мое состояние. Безрадостно ковыряясь в гречневой каше с молоком, я физически ощутила этот взгляд и осторожно подняла глаза. Бейбарсов на опасной близости — за параллельным столом — сверлил меня своими загадочными очами, отсалютовав, когда я поймала его взор.       — Урод, — процедила я максимально тихо, но Ягун не то расслышал, не то подзеркалил.       — Кто урод? — переспросил он в голос, ничуть не смущаясь тому, что палит меня.       — Да есть тут некоторые, — таинственно протянула я, надеясь сделать из напряженного момента шутливую загадку, но некромаг, кажется, не больно-то воспринимал мои игрища. Я тут же почувствовала, как засверлило в пораженной руке.       — Кстати, а чего ты в перчатках? — продолжил внук Ягге. Сегодня с ним не было его журнальчиков и каталогов, так что он развлекал себя идиотскими допросами. Я метнула на него убийственный взгляд. Вот почему нельзя в нужный момент тактично заткнуться и не лезть в чужие дела? Когда тебе нужна помощь или совет, ни одна скотина не поинтересуется, почему ты похож на мертвяка в осенней депрессии, а стоит только появиться факту, который ты хотел бы скрыть – рой желающих расспросить тебя о нем поподробнее.       — Обгорела, — ляпнула я первое что пришло на ум. Тани сегодня не было с нами, она всегда тренировалась по выходным до завтрака, так что я могла нести откровенную чушь.       — На улице десять градусов, — ошарашенно глянул Ванька. Я закатила глаза и более в обсуждениях не участвовала, набивая рот едой. Мужчины, существа без фантазии и способности творчески импровизировать, что с них возьмешь?

***

Выходной день целиком принадлежал нам. Кто-то предпочитал тратить его на просиживание за учебниками, кто-то списывал упущенные за неделю конспекты. Другие занимались совершенствованием практических навыков, так как Зубодериха по доброте душевной устраивала нечто вроде кружка по практике сглаза в субботу. Заядлые посетители клуба теряли обычно и воскресенье, восстанавливая внешний вид и работоспособность органов и конечностей после тренировок. Не желающие учиться проводили время на Лысой Горе, шатаясь по магвазинчикам и забегаловкам. Иных можно было встретить и в парке, и на пляже близ Тибидохса. В общем, свободное время занимали чем могли. Обычно я либо наблюдала за тем, как самозабвенно тренируется Таня, либо составляла компанию Склеповой на Лысой Горе, либо… а, впрочем это было давно и неправда. Но в эту неделю все стабильно шло наперекосяк. С Гробыней мы до сих пор не разговаривали, держа марку. Мне даже было интересно, кто сделает первый шаг – я, забыв обиду, или она, переступив через свою заносчивость. Тянуть дальше было уже опасно. Рука то и дело ныла, уже в районе локтя, но я, даже не рискуя глядеть на сие зрелище, поспешно натянула толстовку с длинными рукавами и отправилась на драконбольное поле прямо к окончанию таниной тренировки. Не скажу, что изумилась, обнаружив там Бейбарсова, о чем-то вполголоса беседующего с тренером. В последнее время он напоминал о себе не то чтобы часто, но появлялся в настолько неожиданных местах, что я просто не могла выкинуть это из головы. Нельзя же было настолько следить за мной, чтобы ловить там, где столкновение в определенный момент впринципе маловероятно? Библиотека, обеденный Зал, кишащие народом учебные коридоры, теперь вот поле. Хотя, пожалуй, окончательно бить тревогу можно будет только тогда, когда мы окажемся в соседних кабинках в дамской комнате. Завидев меня, он и виду не подал, лишь дернул бровью в снисходительном жесте, и продолжил разговор с Соловьем. Много бы дала, чтобы узнать предмет из обсуждений, но от попытки подслушать меня невольно спасла Таня, приземлившись прямо напротив.       — Привет! — радостно крикнула мне сестра, перехватывая контрабас.       — Привет, — сунув руки в в карманы, отозвалась я, и, нащупав пальцами склянку в качестве напоминания, выпалила, не дав Тане и слова сказать: — Такой вечер классный. Воскресенье уже. Давай сгоняем в кофеенку на Лысой Горе? — умоляюще, мечтательно проговорила я, воспользовавшись умильным взором, обычно имеющим оглушительный успех в делах уговорных по отношению к старшим сестрам. Таня, однако, даже под действием взора, в сомнении пожевала налипшую на лицо прядку волос.       — Я устала… и с контрабасом…       — Дамы, — послышался до омерзения знакомый бархатный голос, и точно из-под земли вырос Бейбарсов, еще мгновение тому назад общающийся с Соловьем. — Позвольте помочь. Контрабас почти перекочевал в его руки, когда Таня все же опомнилась и упорно вцепилась в инструмент.       — Спасибо, как-нибудь сами, — упрямо процедила она, дергая на себя гриф.       — Да, Господи, отдай ты, — машинально брякнула я, и поймала сразу два удивленных взгляда. Правда, в одном было чистейшее непонимание, а во втором – затаенное торжество. — Ну не съест же он его, в конце концов, — оправдываясь, продолжила я, тряхнув головой.       — Доставлю в целости и сохранности прямо до дверей, — заверил Глеб, осторожно принимая контрабас из разжавшихся пальцев Тани. — Склепова на месте? Сестра лишь бегло кивнула.       — Ну вот и передам ей. Лично в руки. Изобразив легкий поклон перед «дамами», Бейбарсов удалился, на прощание наградив меня крайне многозначительным взглядом.       — Ты что это его защищаешь? — покосилась на меня Таня, едва Глеб отошел на приличное расстояние. Осталось только сыграть роль, непринужденно передернув плечами.       — На тебя смотреть жалко, — очень убедительно фыркнула я. — Столько поклонников, а в кафе сама за себя платишь, контрабас на себе таскаешь… Тема «поклонников» всегда не то приводила Таню в смущение, не то вызывала какие-то неприятные эмоции, но стоило произнести вслух это магическое слово, как сестру выключали, точно приемник. Она тут же замыкалась и замолкала, о чем бы в тот момент ни шла речь. В редких случаях – отбивалась колкой, но ничего не значащей фразочкой в ответ.       — Ладно уж, шут с тобой, — вздохнула Гроттер, встряхивая замерзшую руку с кольцом и готовясь произнести заклинание телепортации.