Десять дней.

Открыв на следующий день глаза, я первым делом ринулась к зеркалу, и облегченный вздох сорвался с губ. Лицо пока оставалось в первозданной неразложенности. Видимо, Бейбарсов только припугнул и еще терпеливо ждет. Однако, думается мне, терпение это сродни перепиливаемой тупым ножом веревке – медленно и неохотно, рано или поздно все равно оборвется. Понедельник – день тяжелый. Таня крайне угрюмо собиралась на занятия, а Гробыня, которая заснула явно намного позже нас, вообще не желала подниматься с кровати.       — Подууумаешь, ветеринарная магия, — сонно мямлила в подушку она. — Потом схожу. В коридоре царила такая же мрачная меланхолия. Даже осознавая, что на последнем этапе, особенно в преддверии экзаменов, следовало бы посещать уже абсолютно все уроки, многие не сумели бороться с ленью и мысленно искали себе оправдания, чтобы проспать занятие у Тарараха.       — Ах, сердце! — раздалось из недр комнаты Жикина, сопровождаемое томным вздохом. Зализина валялась в картинном обмороке возле двери Ваньки Валялкина, который как раз-таки явно собирался к любимому преподавателю, о чем символизировали активная возня и бормотание. Однако что-то мне подсказывало, что не так уж глубок обморок Лизы, чтобы в нужный момент не вскочить на ноги, вцепившись в выныривающего из комнаты Ваньку. Таня молча прошествовала мимо, слишком, на мой взгляд, наигранно не замечая, чью комнату проходит, и даже не заглянув туда, хотя по звукам было ясно, что Валялкин проснулся. «Поссорились они, что ли?» — мелькнуло стремительно в мыслях, и тут же следом мучительно повис вопрос, ответа на который требовал исполнитель автографа на моей руке. Я вдруг живо представила, как сейчас срываюсь с места, хватаю сестру за волосы, силой вливаю ей зелье в горло и прямо на глазах у всех немногочисленных свидетелей громко задаю вопрос. Невеселый смешок сорвался с губ – приколы приколами, но ежели Глеб возьмется за дело – а он возьмется, если я буду слишком долго тянуть – то будет уже не до смеха.       — Соня… ты чего… отпусти… — послышался недоуменный хрип, и я встрепенулась, точно очнувшись. Оказывается, что мысль моя стала совсем и не мыслью, и я уже несколько секунд вцепляюсь здоровой рукой в рыжие кудри Тани. Благо, еще зелье достать не успела, но настороженный взгляд Ваньки, выбравшегося из комнаты с сумкой через плечо, говорил о том, что он что-то подозревает и теперь с меня глаз не спустит. «Ну, вообще отлично» — уныло подумала я, выпуская волосы сестры и наблюдая, как она метнулась в сторону от меня, глядя непонимающе, с обидой.       — Гроттерши дерутся из-за Хлопайкомарикова! — заголосила Гробыня, проснувшаяся как раз к нелицеприятной сцене – удивительная особенность склеповского организма. Нотки старого-доброго скандала, которыми, увы, был обделен последний курс ввиду того, что все всем уже давно приелись и даже подраться по-приличному было не с кем, завитали в воздухе, удивительным, магическим образом пробуждая ленящихся учеников. В конце коридора смутно замаячили головы Верки Попугаевой и Дуси Пупсиковой, вполголоса бормочащая заклинания Рита Шито-Крыто тоже замолчала, явно прислушиваясь, и даже пресловутый «Хлопайкомариков» словно глядел на нас через стену, хотя дверь его комнаты оставалась в привычной замурованности и даже не дернулась.       — Склепова, проспись, а? — сурово прикрикнула Таня, первой отойдя от шока. — Сама из-за него дерись, если тебе так хочется. Тема Глеба и отношения к нему женской половины пятого курса отдавала какой-то таинственностью и была практически запретной, обсуждалась сугубо в закрытых коллективах, уж явно не в полный голос в опасной близости от его комнаты. Так что выпад Гроттер сработал, и Гробыня скрылась в недрах нашей комнаты. Подозреваю, на первом занятии ее ожидать бессмысленно.       — Вечно все к нему сводит, — заметила Таня, будто бы не была минуту назад достаточно странно атакована собственной сестрой. — Пойдем на завтрак, что ли.

***

В берлоге Тарараха оказалось, мягко выражаясь, нелюдно. Единицы сподвиглись явиться на первое, самое раннее занятие по ветеринарной магии. Ванька, как всегда, с энтузиазмом возился возле клеток, на одной из немногих скамей идиллически восседали Шурасик с Леной Свеколт, тут же, неподалеку, угрюмо примостилась Жанна и – действительно, кто бы сомневался – ставший уже незаменимым атрибутом моего присутствия, собственной персоной Глеб Бейбарсов. Первой мыслью было развернуться и уйти. В самом деле, Тарарах понимающий и слишком простой, чтобы придираться к посещению своего предмета, так что очередной прогул мне погоды не сделает, озарение ко мне не снизойдет, и экзамены я удивительным чудом не сдам. Но как я покажу себя перед ним – трусливая девчонка, шугающаяся его, всемогущего повелителя тьмы, и скулящая жалобно от одной (по его мнению) незначительной цапки на руке? Не успела заметить, с каких таких пор мне стало важно мнение г-на некромага, но я твердым шагом проследовала в помещение, не дернув и бровью. Следом за мной через несколько минут проскользнула Таня, а сразу после из своего «убежища» выбрался владелец берлоги, кивком приветствуя немногочисленных собравшихся.       — Негусто, — констатировал питекантроп, складывая внушительных размеров ручищи на груди и глядя удивительно понимающими для существа его уровня глазами. То ли как раз-таки из-за нашей малочисленности, то ли в награду за то, что мы все же дошли, то ли еще по каким неясным причинам, преподаватель решил сегодня продемонстрировать нам, с чем придется столкнуться на экзамене. Это, в основном, Медузия нагоняла туману на финальное испытание по нежитеведению, да Поклеп щурил глазки, с прегаденькой улыбочкой намекая на подковыристость заданий по теоретической магии. А Тарараху до всех этих тайн и загадок было как карапузу до таблицы Менделеева. Все просто и прямолинейно, так что уже спустя десять минут с начала урока в классе образовалась клетка, забитая не очень-то дружелюбно настроенными гарпиями.       — Ну, что, кто первый? — миролюбиво поинтересовался питекантроп. Первым, разумеется, пожелал быть Ванька. С поразительной ловкостью, которая даже вызывала зависть, он выхватил из клетки визжащее разъяренное существо и, вооружившись щеткой, в течение пятнадцати-двадцати минут привел грязную гарпию в порядок. От стрижки двухнедельных когтей в рамках эксперимента Валялкин, правда, разумно отказался.       — Еще желающие? — одобрительно кивнув своему любимому ученику, обратился к нам преподаватель, кивая на клетку, где капали слюной еще добрых полдюжины гарпий. Желающие заметно подтормаживали. Профессионализмом Валялкина в отношении с магическими тварями никто не обладал, а быть обкусанными, ободранными и оплеванными в восемь утра ребята особо не рвались.       — Нет желающих? — с какой-то даже грустью отозвался Тарарах, вздыхая. — Ладно, сидите тогда. У меня еще это… дельце… незаконченное, — словно отмазываясь, пробормотал преподаватель и скрылся за висящей небрежно медвежьей шкурой, явно служащей ширмой между «аудиторией» и его личным пространством. Я сама не поняла и не помнила, как оказалась около клетки и нажала на замок. Сегодня был день туманных странных действий и коротких провалов в памяти. Очнулась я от истошного вопля, причем, не сразу осознав, что издаю его сама, а все тело пронзает отвратительная колющая боль. Это было не чувство жжения, как от бейбарсовского проклятия, это были десятки маленьких ножичков, впивающихся в кожу. «Когти» — запоздало осознала я, когда одна из гарпий уселась мне прямо на грудь и крайне заинтересованно провела лапой по шее, оставляя надсадно занывший порез. Суматоха заднего плана как-то сильно смазалась, растворилась. Если я слышала вопли, то очень смутные, сознание заволокли адреналин и боль. Кажется, мелькнула пара-тройка искр. Но каким-то краем мозга я, тем не менее, понимала, что семь голодных обозленных гарпий порвут меня быстрее, чем среагирует пяток сонных студентов и преподаватель в другом помещении.       — Тарарах! —закричали отчаянно. Точно Таня. Где-то там, в соображающей еще части сознания, связанной с реальностью, раздались тяжелые поспешные шаги, но прежде чем они приблизились… нет, боль от ран никуда не ушла. Но новые порезы вдруг прекратили появляться, а на груди, точно мешок повисло что-то обмякшее.       — Вы что сделали? — взвыл надрывный бас совсем близко, меня резко дернули, и нечто, давящее на грудь, шлепнулось на пол. — Вы их убили! Я, наконец, поняла, что можно попробовать открыть глаза и осознать себя здесь и сейчас. Итак, последовательные очевидные факты. Я валяюсь на полу в берлоге Тарараха. Я за каким-то хреном выпустила гарпий из клеток. Они, разумеется, не спеша лобзать мне руки в благодарность, кинулись драть когтями все, что попалось на глаза, а именно свою освободительницу. Таня позвала на помощь, но Тарарах узрел уже лишь несколько бездыханных тушек, безвольно распластавшихся по полу.       — Это они пытались убить Соню! — выкрикнула Таня, первой бросаясь ко мне и вырывая из хватки питекантропа. Сзади маячили любопытствующие некромагини, то и дело оглядываясь на своего товарища, с самым безмятежным видом откладывающего незабвенную тросточку в сторону. Он необычного происшествия словно бы и не заметил. Хорошая новость – я все-таки осталась пока жива, несмотря на то, что совершила очень странный поступок, который самостоятельно не могла объяснить. Плохая новость – сестра схватила меня за пораженную проклятьем руку, и мне предстояло как следует поработать со словарем, дабы объясниться.

Загадка, не выросшая в тайну, умирает непоняткой.

От посещения магпункта я героически отказалась, несмотря на причитания сестры, и порезы мне в весьма экстремальных условиях обрабатывал Ванька. Делал он это быстро и сосредоточенно, практически профессионально, но самое важное – молча, за что я сторицей благодарила его взглядом. Не знаю, плевать ли ему было на то, зачем я полезла выпускать гарпий, и что за аппетитная корочка украшала мою руку до локтя, но ни аха, ни вздоха, ни вопроса я за все время, что он возился со мной в своей комнате, не услышала.       — Спасибо, — сочла своим долгом выговорить я, когда последняя ссадина была обработана. Валялкин посмотрел как-то рассеянно, бегло улыбнулся и кивнул. Под дверью томилась Таня, мигом схватившая меня под руку и утащившая в комнату. Никогда не подозревала, что помещение, ставшее за пять лет родным, знакомым до последнего клочка обоев, может выглядеть столь недружелюбно и напоминать допросную в лопухоидных отделениях милиции. Не скажу точно, создавалась ли сия атмосфера полумрачным освещением или же сестрицей, с пытливым взором восседающей напротив.       — Итак, — с самым что ни на есть суровым видом начала Таня. Следующие полчаса нашего диалога смело можно было назвать «Театром Абсурда сестер Гроттер». Я, изобилуя наигранными эмоциями и стараясь не особо зацикливаться на сходу выдуманных фактах, поведала печальную историю о заклинании из списка запрещенных, которым я-де воспользовалась, чтобы наладить личную жизнь. А оно, чтоб ему ни дна, ни покрышки, взяло да отразилось таким вот неромантичным образом на моей длани. На все попытки же Тани выяснить, почему я не явилась за помощью к Зуби или Ягге, я делала страшные глаза и с придыханием шипела: «Ты что?! Оно же запрещенное! Как я расскажу, что я использовала его?». Срабатывало до тех пор, пока Таня устало не вздохнула, задав последний вопрос.       — Ладно, скажи мне, что это за заклинание, и я выясню, как убрать его последствия. Выражение ужаса на этот раз изображать не пришлось, оно само прочно засело на моем лице.       — Не скажу. Оно запрещенное, — осторожно возразила я. Таня поморщилась.       — Я тебя умоляю. Кто из нас к пятому курсу не пользовался заклинаниями из списка запрещенных?       — Пупсикова, — автоматически отозвалась я. Сестру ответ на риторический вопрос явно не устроил.       — Соня, кончай устраивать клоунаду. Скажи, что за заклинание, я найду способ его нейтрализовать. Варианты изворотов и отмазок, весьма прискорбно, закончились.       — Не надо, — наконец, страдальчески выдала я, осознав, что какую-то часть правды все же придется раскрыть. — Бейбарсов обещал мне помочь. Таня помолчала с полминуты, переваривая информацию.       — Да ты, — начала она медленно и тихо, даже как-то плаксиво, — издеваешься, что ли? Некромаг – помочь?       — Ну да, — с энтузиазмом подхватила свою идею я. — Он же с ума по тебе сходит. Страдать тебе ни за что не даст. А если со мной случится какая-нибудь дрянь, то тебе будет плохо. Вот он и вызвался помочь.       — И когда же? — все еще с подозрением, но, уже более адекватно воспринимая мое вранье, уточнила сестра.       — Послезавтра, — сказала я, не без дрожи вспоминая об этом факте. Таня устало вздохнула. Похоже, все темы, касаемые Глеба, ее окончательно задолбали, и едва в беседе мелькало – даже вскользь – это имя, она спешила слинять по мифическим делам.       — Так вот почему вы так переглядывались, — понимающе наклонила голову она. Я с готовностью закивала.       — Он вообще не хотел, чтобы ты знала, — как бы невпопад обронила я. — Тихо бы сделал дело, и никто никогда бы не засек. Так что ты уж это… не трепись… Таня поджала губы.       — Делать мне больше нечего, — отчеканила она, поднимаясь с места.       — Вы с Ванькой поссорились? — помимо воли вырвалось у меня. Сестра еще раз вздохнула, присев на корточки возле своей кровати и извлекая из-под нее подзапылившийся футляр с контрабасом. С утра она всегда тренировалась.       — Он не хочет в магспирантуру, — выдала она тяжко, проводя ладонью по мягкой коже футляра. Кожа приминалась, словно обнимая ее руку, и от этого, я уверена, сестре становилось легче. — Хочет уехать жить в какую-то глушь после выпуска.       — Ты же всегда хотела спокойной жизни, — изумилась я, переворачиваясь на живот на кровати.       — Не настолько, — раздраженно бросила Таня. — Я хочу действительно спокойной жизни, без Чумих и постоянно всплывающих артефактов, один темнее другого. Но я не собираюсь деградировать в лесу, круглый год сидя под елкой. Что я вообще буду там делать?! — разошлась сестра, выплескивая, наконец, все мысли, гложащие ее. — Учить лешаков драконболу? Ассистировать Ваньке со шприцем и подорожником? Или преподавать в деревенской школе мелким какую-нибудь литературу, о которой я, кстати, ничего не знаю? Я не отвечала. Тане нужны были сейчас не столько ответы, сколько слушатель, чтобы вылить все переживания, сидящие внутри нее. И я этим слушателем готова была быть.       — Он, вообще, думает на пару шагов вперед, нет? Если будут дети, мне их, что, в сено заворачивать и сушить на веревке пелёнки? — Таню аж передернуло от подобной перспективы.       — Дети? — осторожно перебила я ее. Блин, блин, блин, сейчас бы чашечку чая с зельем Бейбарсова! Таня осеклась, словно очнувшись, и уставилась на меня как-то отрешенно.       — Ну да. А ты думаешь, он только ветеринарной магией заниматься будет? — усмехнулась сестра. — Даже такой валенок, как он, понимает, что пациенты его на старости лет стакан воды не подадут и ноги пледом не накроют.       — Рано ж еще, — неуверенно протянула я.       — А я что сказала, прям сейчас, бегу-рожаю? — уже весело хохотнула Таня. В самый подходящий или, напротив, неподходящий момент в комнату ввалилась ее третья обитательница, мигом состроившая разочарованную мину.       — Ну, вечно я не успеваю на самое интересное! — пожаловалась она, чуть ли не кусая руки от досады. — Кто рожает-то? Мы дружно рассмеялись.       — Никто пока, Склепова, — сквозь смех проговорила Таня. — Но если хочешь, можешь подсуетиться.