Десять дней.

Как и ожидалось, преподаватель никуда не делся из своей берлоги, и к тому же, судя по активной возне, прерываемой полутонной бранью, был весьма занят. Битых пять минут я промялась возле порога, то занося ногу, то делая пугливый шаг назад, и в итоге поняла, что затея очень глупая. Разум убеждал, что топтаться бессмысленно и надо делать отсюда ноги, а душа – душа просила помощи, хватаясь за любую соломинку. Что такое, по сути, наша душа? Душа – это достаточно эгоистичное существо, зачастую забитое общественным мнением и вынужденное волей-неволей подчиняться общепринятым стереотипам. Душа хочет жить больше, чем тело. И душа намного умнее его, «сознательного». Не потому ли малейшие мановения, первые промелькнувшие мысли и смутные предчувствия всегда оказываются верными? С другой стороны, тут же в бой включается банальнейший инстинкт самосохранения, и я уже не знаю, чему верить. Хочется думать, что все же первый, «душевный» порыв – обратиться к Тарараху – был правильным, потому что в следующую минуту я пересекла порог его обиталища и осторожно прошла чуть глубже. После того, как я покинула помещение парой часов ранее, здесь ничего разительно не изменилось, разве что исчезла клетка, да тушки злобных гарпий больше не украшали каменный пол. Ступала я осторожно, не без опаски, слишком еще свежими были впечатления от последнего посещения аудитории.       — Ай! — внезапно вскрикнула я и резко замахала руками, чтобы удержаться на ногах. Ботинком я наступила на что-то скользкое и мокрое, благодаря чему благополучно поприветствовала задом бетон. Питекантроп резко прервал возню и прислушался.       — Кто там еще? — не очень гостеприимно рявкнул он.       — Это я, — с самым несчастным видом потирая ушибленное место, пришлось подниматься на ноги, предварительно встав на четвереньки. Тарарах выглянул из-за шкуры, и мигом одна эмоция на его лице заменила другую. Не то разочарование вместо страха, не то расслабление после подозрительности.       — А, ты, — протянул он, но больше в его голосе я не слышала прежнего дружелюбия. — Чего пришла?       — Есть вопрос, — я вновь замялась, не зная, с чего начать, и тем более, не будучи уверенной, какую часть правды можно осветить перед преподавателем. Обычно, Тарарах охотно отвечал на любые вопросы, с которыми я к нему являлась, ввиду моей несведущности в ветеринарном деле, но сейчас он явно был не настроен на болтовню. По крайней мере, со мной.       — Какие могут быть вопросы, ученица Гроттер? — еще на пару градусов охладив тон, осведомился он. — С экзаменом ты явно того… справишься, — при этих словах преподаватель сморщился словно от резкой боли, и я почувствовала невольный стыд. Он тепло и по-отечески относился к каждой живой твари, без разницы, беззащитный ли это котенок или же раненый саблезубый тигр. Семь гарпий тоже были ему по-своему дороги.       — Я не хотела, — виновато протянула я, пряча руки в карманах кофты. — Я вообще не понимаю, как это вышло. Тарарах вскинул на меня уже совсем другой взгляд, полный непонимания и даже… злобы.       — Не понимаешь? — процедил он, тяжело вдохнув огромной грудью воздух. — Семь здоровенных сильных гарпий в момент передохли, будто потравил кто. Раз вот – и выключили. Это как идешь себе, бредешь, посвистываешь, и тут – хоба! — преподаватель так резко хлопнул мощной ладонью по столешнице одного из близстоящих столов, что та лишь чудом осталась цела и пошатнулась знатно. — …и валишься замертво. — закончил красочное сравнение Тарарах. Я судорожно сглотнула. Его послушать, так я совершила не акт самозащиты, а едва ли не Чумихи достойное членовредительство.       — Я бы такое не смогла сделать, — осторожно возразила я. Мало ли что придет в голову вспыльчивому преподавателю и ярому защитнику магических тварей любой степени опасности.       — Ясное дело, что не смогла бы, — не то с сомнением, не то снисходительно, но главное – спокойно – отозвался питекантроп. Я уже готова была чуть обиженно брякнуть «Ну, спасибо», как в голове буквально зажглась мимолетящая мысль.       — И что ты думаешь обо всем этом? — непринужденно обронила я, напуская на себя нужную долю растерянности. Тарарах нахмурил кустистые брови.       — Я думаю, что у тебя какой-то сильный артефакт. Вроде талисмана или чего-нибудь такого, — выдал, наконец, он, прилично долго поразмыслив.       — Сильный? Черномагический? — уточнила я на всякий случай, хотя якобы «талисман», который в мгновение ока останавливает сердца семи мощным гарпиям, явно не может быть милашкой-оберегом против легких запуков.       — Ну, не баба Маня на куриную ногу нашептала, — еще сильнее наморщил лоб Тарарах, хотя я заметила, что он глядит даже не на меня и даже не в пространство, а косится постоянно в сторону своей «личной» части берлоги. Только я хотела, вновь ничего дельного не выяснив, распрощаться с преподавателем, как там, за шкурой, что-то очень надсадно зарычало, взревело коротким отчаянным звуком и затихло. Взгляд мой был красноречивее миллиона вопросов, которые можно было бы задать в этой ситуации.       — Кабан дикий мучается, — неохотно и мрачно пояснил питекантроп. — Уже второй день не могу прибить. Все думаю, может, рану затянуть можно…       — Я посмотрю? — вдруг резко и неожиданно вырвалось у меня, и прежде чем преподаватель хоть как-то среагировал, я метнулась туда, толкнув массивную шкуру. Напоровшееся на что-то левым боком огромное животное занимало всю поверхность, которая, по подозрениям, обычно служила Тарараху неким столом. Зияюшая рана не воодушевила бы на благоприятные прогнозы не то что профессионала, а даже такого поверхностного ветеринара, как я. «Капут ему», — можно было изречь, даже обладая знаниями в этой области на уровне Гуни Гломова. Я невольно сделала шаг ближе, присматриваясь к раненному вепрю. До чего несчастны глаза животного, даже такого грозного, в шаге от верной смерти, на последнем издыхании… Рука сама собой дотронулась до разорванного бока. От прикосновения к ране кабан взревел еще сильнее, еще истошнее. Тарарах, наконец, с топотом ворвался в свой закоуток, подхватил меня одной ручищей и чуть ли не вышвырнул в аудиторию. Прошла пара бесконечных секунд, и животное затихло.       — Сам помер, — страдальчески выдал преподаватель, выбираясь из-за шкуры. В его выпуклых глазах читалась настоящая грусть – удивительное сочетание ужасающих форм и ранимой, переживающей души. — А ты чего полезла? — накинулся он на меня с той самой отчаянной злобой, с которой рыдающая вдова на похоронах принимается проклинать всех, кто в день смерти мужа хотя бы на метр к нему приближался. Я на всякий случай отступила назад, примирительно поднимая вверх руки, но одна из них выглядела не лучше, чем рана погибшего вепря, а другая была запачкана его кровью. Это ни на грамм не утешило Тарараха, его взгляд стал еще более исступленным. Не утруждая себя даже форменным прощанием, я пробкой вылетела из берлоги преподавателя, с каждой секундой набирая скорость, не различая дороги, пока, наконец, ноги сами не принесли меня на Жилой Этаж. Там я, тяжело дыша, привалилась к ближайшей стене и принялась переводить дыхание. Холодность камня передавалась моему телу, становилось немного легче. В учебное время редкие ребята проходили мимо меня, растекающейся по стенке, но те, кто проходили, не преминули наградить непонимающими взглядами. Вот вам еще одна мораль современного общества – за те минуты, что я буквально корчилась в углу, мимо промелькнули как минимум три человека, не с младших курсов – младшие редко прогуливали занятия – и никто, никто даже не спросил, нужна ли помощь. Так и загнешься на сыром полу, беспомощно хватая руками воздух. Подумают, что пантомиму разучиваешь. Наконец, кое-как наладив ритм дыхания, я уже твердо поднялась на ноги и направилась к ванной комнате – здоровая рука была вся вымазана кровью мертвого животного. В помещении, на удачу, никого не было.       — Падус водопадус, — устало пробормотала я, сдергивая кофту, чтобы удобнее было обмыть руку. Что-то звонко брякнуло, вываливаясь из кармана. Я наклонилась, чтобы поднять многострадальную бейбарсовскую склянку (как она еще не разлетелась после всех своих приключений?), и тут что-то неожиданно привлекло мое внимание. Недавние воспоминания со скоростью несущегося поезда замелькали в голове. «Только, знаешь, вепрь – существо упрямое. И сильное» — таинственно отозвался где-то в памяти Соловей, и ведь как раз после его слов я приняла решение навестить Тарараха, у которого в берлоге обнаружился… умирающий от ранения вепрь. Кровь достаточно быстро высыхает, неприятной пленкой облепляя кожу, но, насколько мне известно, она не теряет цвета и насыщенности. И теперь я окончательно запуталась, потому что подсохшая на здоровой ладони алая кровь и то густоватое темно-бордовое зелье из склянки были совершенно разными жидкостями.