Десять дней.

Зачастую мы просыпаемся с утра, примерно определяя грядущие события. «Сегодня самый прекрасный день в моей жизни» — скажет влюбленная девушка. «Сегодня самый страшный день в моей жизни» — скажет студент перед экзаменом. «Сегодня самый волнительный день в моей жизни» — скажет невеста. «Сегодня последний день в моей жизни» — скажу я. То, что дела плохи, я поняла еще на рассвете, когда не смогла пошевелить ни одной рукой, чтобы почесать лоб. Сон как ветром сдуло, на смену пришел оцепеняющий ужас. Справа и слева на своих кроватях почивали Таня и Гробыня, но поднимать переполох как-то совершенно не было желания. Я как можно более незаметно нырнула под одеяло, откидывая его край, дабы лицезреть свои изуродованные конечности. Если первую руку разъедало потихоньку добрую неделю, то вторая целиком покрылась нарывами за одну ночь. Шевелить ими было трудно, так как проклятие коснулось не только кожи, но и мыщц, связок, сосудов… Все надежды и отговорки, приготовленные для «дня икс», испарились аки снеговик на пляже. Бейбарсов не прикалывался и не припугивал. Сегодня или завтра я умру отвратительной смертью. Пользуясь тем, что девочки спят, я вытащила из шкафа плотный свитер с чересчур длинными рукавами (без сомнений, в шкафу у каждой есть такой экземпляр из рода неудачных подарков, который не носится, но и не выбрасывается из соображений «может, еще дорасту»), и сейчас они были очень кстати. Правда, от прикосновения материи к изгаженной коже стало безумно неприятно, но выбор великим не видился. Я ужом выскользнула из комнаты, петляя по коридорам едва просыпающегося этажа. Руки страшно чесались и отвратительно ныли, так что в дверь комнаты Бейбарсова я без зазрения совести колотила ногой. Вероятно, его это ничуть не раздражало, поскольку открыл он только через пару минут, и то с крайне ленивым видом.       — И тебе доброго утра, маленькая Гроттер, — со змеиным спокойствием выдал он. — Немного необычный способ приветствия. Пока я гналась по коридорам, во мне нарастала отчаянная злоба и гнев, но теперь они необъяснимым образом улетучились. При виде сонного, но убийственно вежливого некромага, мне захотелось его не убить, а… обнять?       — Глеб, — безо всякой былой агрессии плаксиво протянула я, поднимая вверх подрагивающие руки. — Мне больно. Бейбарсов, ничуть не удивившись, вскинул одну бровь в своем коронном жесте, опуская ниже плинтуса весь прочий мир.       — Сочувствую, — без тени упомянутой эмоции отрезал он. — Но, я полагаю, тебе известно, как можно избавиться от этой боли. — Или в тебе жалость к сестре сильнее тяги к жизни? — издевательским тоном поддразнил он, отступая, чтобы я прошла в комнату.       — Да не жалость! — пылко воскликнула я, на этот раз оккупируя единственное кресло в покоях некромага и принялась разъяснять, убеждая в первую очередь себя. — В конце концов, это просто зелье правды. Ничего страшного. Но это практически невозможно технически выполнить, я же не могу лить зелье ей в чашку у нее на глазах!       — Малыш, — вновь снисходительно обратился он ко мне, опускаясь на незастеленную кровать, с которой я его, очевидно, и сдернула. — Если бы ты действительно хотела, ты бы нашла способ. В конце концов, наколдовала чашку чая, за углом подлила зелья и принесла сестричке. Делов-то, — некромаг сверкнул глазами, не сводя пытливо-насмешливого взгляда, и чуть наклонился вперед. — Но ты не хочешь. Ты колеблешься. Тебя ест твое сомнение. Я судорожно сглотнула, на всякий случай отодвигаясь чуть поглубже в кресло, хотя Глеб явно не станет нападать на меня в шаге от исполнения своего условия. Он говорил правду, ту самую правду, в которой я ежедневно себе признавалась, но не спешила перебарывать. Может быть, это была банальная боязнь неизвестности, а может, врожденная и развитая интуиция любого мага, которая денно и нощно твердила о чем-то неладном. С одной стороны, все предельно просто, ясно и понятно. Влей зелье, дай выпить, задай вопрос, передай ответ, и живи долго и счастливо. Но с другой – куча нестыковок и вопросов без ответов. Если Бейбарсов действительно спас меня тогда на поле, да еще и попросил Соловья следить, чтобы со мной ничего не случилось, то как минимум это уже наводит на мысли – ради сохранности «ничем не вредного и не ядовитого», как он сам выразился, зелья, стал бы он так возиться? Опять же, случай у Тарараха. Он упомянул про темный артефакт. Не скажу, что сильно разбираюсь в этом, но сама эта бадяга, вполне вероятно, могла быть тем самым артефактом. Мало ли в какой форме их сейчас можно приподнести. А если так, то это не просто опасность для Тани, это страх и величайший риск…       — Я запуталась, — честно выдала я, глядя правдивыми глазами на Бейбарсова. Тот только усмехнулся.       — Чтож, тебе в любом случае осталось путаться, — он наигранно якобы взглянул на часы, вскинув левую руку, хотя и без наличия оных прекрасно знал о времени. — Пять часов. Вот теперь я уже без тени трепета, охвачанная одним только ужасом, резко подалась вперед.       — Как пять? Должны же быть где-то сутки… — еле слышно проблеяла я.       — Я наложил на тебя заклятие ровно десять дней назад, в одиннадцать часов пятнадцать минут, — устало пояснил он. Это конец. Так непривычно осознавать сей факт. Всегда думала, каково же это — быть на месте тех, кому отвели некое определенное время и сказали: умрешь через столько-то дней, часов, минут. Ведь ты не живешь, а мучаешься своей отсрочкой, панически думаешь, что ты еще можешь сделать, а самое ужасное, что под конец приходит осознание того, что еще ты не успел сделать. И, поскольку в шестнадцать лет таких пунктов наберется немало, то со всей уверенностью заявляю – будущие пять часов будут самыми ужасными в моей жизни. Лучше умереть в следущую секунду, но хотя бы не знать об этом заранее.       — А… ясно… ну я тогда пойду… — сглотнув, я как-то машинально поднялась с кресла и на ватных ногах направилась к выходу. Он столь резко сорвался и преградил мне путь, что я даже не успела удивиться тому, что он это вообще сделал. Равно как и не уловила момент, когда его губы коснулись моей кожи в области щеки. Еще не отошла от предыдущего шока, а на меня уже обрушился новый.       — Упрямая, как сестра, — почти без привычного сарказма в голосе протянул он на пару тонов тише. — И такая же глупая временами. Я опустила взгляд. Мало того, что я ощутимо вспыхнула после его прикосновения, так еще и с предыдущей фразой было явно не поспорить.       — Я не бросаю слов на ветер, как ты заметила, — зачем-то продолжал он. — Я не шутил, когда говорил, что ты умрешь. Но я так же и не шутил, когда обещал тебя спасти. От отвратительной правильности его суждений я чуть не расплакалась. Нет, железная логика – это не когда у тебя на всё есть аргументы, это когда у тебя на всё есть один аргумент, козырным тузом перекрывающий любые прочие. В случае Глеба этот аргумент в том, что он – некромаг.       — Я не успею за пять часов, — глухо и убито отозвалась я, по-прежнему не поднимая глаз. Бейбарсов вздохнул.       — Человек — удивительное существо. Может тянуть до последнего возможного момента, и именно за него успеет сделать то, что надо бы по-хорошему делать месяцами или даже годами. Вспомнить хотя бы, как творилось большинство артефактов. Преследуемые из-за своих опытов, почти прижатые к стене маги, за какие-то минуты успевали либо завершить объемистый эксперимент, на который отводились недели и месяцы, либо передавали свое дело последователю. Чаще первое. Даже если вспомнить вашего с Таней отца…       — Не надо его вспоминать, — оборвала я чересчур заговорившегося Глеба. В конце концов, поминать умерших на пороге собственной гибели — это как-то дико. Хотя на самом деле, я действительно не любила бесед на эту тему так же, как Таня не любила обсуждать своих поклонников. Леопольд Гроттер был замечательным человеком. Он подарил мне жизнь, уже только поэтому я не могла его осуждать. Ошибки совершают все, но, тем не менее, весьма досадно осознавать, что одной из таких ошибок была, собственно, я сама. Однако Таня, надо отдать ей должное, ни разу не упрекнула меня ни в происхождении, ни в самом факте существования. Мы не то чтобы нарочно избегали темы отца – мы просто ее не касались особенно. Последний раз напоминание остро кольнуло, когда на огромной высоте под куполом зависли два одинаковых контрабаса, и призрачная рука Леопольда коснулась Таниного лица. Почти все зрители тогда безотрывно смотрели на них. И, возможно, они даже не заметили, как редкие, но горячие слезы невольной, бессознательной обидой жгли мне глаза. Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и уже спокойно поглядела на Бейбарсова. Странное дело – стоило отвлечься буквально на долю минуты, как его привычное выражение лица с легкой насмешкой во взоре не замедлило вернуться. А я уж было понадеялась, что мне доведется узреть другую сторону личности рокового мужа всея Тибидохса, хотя бы перед смертью.       — Я так понимаю, столь решительный взгляд означает, что ты готова бороться? — голос еще не набрал нужного тона скептичности, но уже не был таким мягким и спокойным, как минуту назад.       — Я всегда готова. Смотря с чем, и смотря, имеет ли это смысл, — обронила я и уже более уверенно направилась к двери, как он снова остановил. Уже начиная раздражаться, я обернулась. То он чуть ли не выталкивал меня из комнаты, а теперь, видите ли, не желает выпускать. Однако сейчас – нет-нет, именно в это мгновение, когда я повернулась и посмотрела на него – я уловила что-то такое, чего не замечала раньше. Волнение, особенно очень сильное, скрыть практически невозможно. Глаза бегают, язык как-то сам собой облизывает пересохшие губы, руки непроизвольно выполняют какие-то неловкие, дерганные действия. У Глеба не было ничего этого. Но в его бархатных глазах застыло такое напряженное безумие, что я даже на долю секунды испугалась. Словно сумасшедший гений-зельевар в шаге от достижения мирового рекорда посылает помощника во двор за березовым листочком. И вроде бы совершенно ничего особенного нет в ингредиенте, но он последний, он решающий, и тут гений будет до боли в глазах смотреть из окна за каждым движением помощника. Даже если он просто дошел до ближайшего дерева. Важность – вот, что я увидела в блещущих глазах некромага. И куда сейчас девалась его знаменитое безразличие? Не знаю, что он собирался мне еще сказать, но в комнату, ограничившись лишь формальным коротким постукиванием, буквально влетела Лена Свеколт. Разноцветные косы были аккуратно заплетены, легкий макияж покрывал лицо, да и одета она была явно не для шести утра. И, конечно, настолько обеспокоенный вид через пять минут после пробуждения не принимают. Не думаю, что она ожидала увидеть здесь меня в такое время, но и не скажу, что сильно изумилась. Интересно, а она, будучи в непосредственной связке с некромагом, знала об его гнусных интригах?        — Доброе утро, — вежливо поздоровалась она. — Я помешала?        — Нет. Мне уже пора, — не дожидаясь, пока кто-нибудь из них еще что-либо выдаст, я ужом скользнула за дверь, и крайне удивилась, когда меня окликнули. Лена быстрым шагом подошла ко мне, бегло оглядела коридор на предмет посторонних ушей и без лишних церемоний проговорила:       — Семь раз отмерь, один отрежь, так ведь? — мне показалось, что голос ее был чуть неуверенным, и беспокойство, что я уловила еще в комнате, не ушло. — Не все, правда, можно перекроить. Так что лучше мерять раз десять, — патетично подметила Лена.       — А можно и вообще не резать, — осторожно продолжила я, решив не задавать лобовые вопросы, а поддержать тему.       — А можно и сделать вид, что отрезал, — на удивление, Свеколт поддержала мою игру, но правда, только на один ход. — Решать…кхм.. портному, в конце концов, — она дружелюбно, без ехидства и без злобы, улыбнулась краем рта и поспешила вернуться назад в комнату Бейбарсова.       — Кто-нибудь видел мою шестискоростную насадку? — страдальчески воскликнул Ягун, и Этаж впервые за утро зашевелился, просыпаясь. Да, сегодня в любом случае будет весело.