Десять дней.

Я без особой спешки проследовала в комнату. Куда мне, собственно, торопиться? Не вижу смысла в том, чтобы сейчас лихорадочно обегать всех, кому я когда-либо говорила «привет», и со слезами на глазах вымаливать прощение за грехи. Несмотря на уже достаточно оживленную возню на Этаже, ни Таня, ни Гробыня не спешили просыпаться. Чтож, тем лучше. Вот уж кому-кому, а им точно нужно оставить хоть что-то на память. Ну и, возможно, еще Ягуну. Минут эдак десять я просидела над чистым листом, пялясь в его отвратительную белизну и мусоля обезображенными пальцами бумагу. Все слова, которые я хотела и могла бы сказать, улетучились, осталась только одна фраза для сестры. «Я всегда буду тебя любить» — достаточно незатейливо вывела я, не без труда нажимая на перо, и, решив сим ограничиться, крайне осторожно подсунула свернутый пополам лист под подушку Тани, опасаясь ее разбудить. Такая мирная, но даже во сне она, казалось, мучалась и волновалась. Находиться в помещении рядом с безмятежно сопящими девочками мне стало просто невыносимо, я рывком вылетела за дверь и снова услышала достаточно громкие причитания.       — Новая совершенно! Недели не прошло, как заказал, еще даже поставить не успел… Ну что за… что за дела, я спрашиваю? Я так не играю! Улыбка невольно тронула губы, а в глазах подозрительно защипало — без слез сегодня точно не обойдется. До очарования порой, милый Баб-Ягун — легкомысленный, по мнению многих, мальчишка, уже даже юноша, слегка сдвинутый на технике и весьма острый на язык, но сумевший при всем этом завоевать любовь первой красавицы Тибидохса. Для всех он, наверное, навсегда останется «парнем без башни», поверхностным юмористом и любителем полетов. Но для меня он навсегда останется понимающим и теплым, умеющим улавливать настроение и способным поддержать даже тогда, когда кажется, что уже никто и ничто не вытащит тебя из депрессивной ямы. Он останется моей первой искренней привязанностью, а может… а может даже и любовью.       — Утречка начинающим сыщикам, — приветствовала его я издалека, подходя к нахохленному и крайне бурно недовольствующему Ягуну. Он повернулся, и взгляд, казалось, потеплел на одну сотую градуса. Сейчас я уже не была для него лекарством от всех болезней, скорее всего просто перевернутой страницей, на которую порой приятно заглянуть. И то чтобы узнать, не видала ли она насадку.       — Я тут проходила мимо… услышала как ты кричишь, — зачем-то пояснила я. — В раздевалке на поле смотрел? Лицо его просияло словно у путника в Сахаре, которому указали на располагающийся в паре десятков шагов фонтан.       — Я тебе когда-нибудь говорил, что в тебе определенно есть задатки гения? — с совершенно серьезным лицом вопросил Ягун. Я рассмеялась, хоть сейчас это вышло не очень-то искренне. Скорее на автомате.       — Думаю, говорил. И, думаю, я даже соглашалась, — кивнула я и абсолютно неожиданно для себя вдруг дернулась вперед, и, приподнявшись слегка, поцеловала его куда-то в подбородок около губ – ну и вымахал же он за последний год, не дотянешься. А может, оно и благо. У меня не находилось комментариев к своему поступку, которых требовал более чем изумленный взгляд Ягуна. Возможно, это даже было лишним. Но в конце концов, я могу себе позволить поступиться парочкой правил в последний-то день жизни? Объяснять ничего и не пришлось, поскольку на горизонте нарисовалась как всегда свежая и прелестная Катя, радушной улыбкой приветствовавшая возлюбленного и чуть менее радушной – меня. Сколько бы в ней ни было терпения и доброжелательности, но все же конкуренток, пусть и бывших, ставят чуть ниже, чем всю прочую массовку. А может, наоборот, выше.       — Ну, бывайте, ребята, — с чистой совестью выпалила я, прибавив в копилочку странных поступков еще один, и быстрым шагом вернулась в комнату. Гробыня, как всегда, свешиваясь корпусом с кровати, пыталась проснуться, бормоча нечто несвязное и время от времени засыпая даже в такой позе. Таня тоже выплыла из объятий Морфея и теперь лежала, глядя в потолок, с тем же встревоженным выражением лица.       — На завтрак? — напустив в тон побольше бодрости, задорно призвала я. Склепова ответила мне весьма характерным жестом, дав понять, что, по ее меркам, и для завтрака, и для таких громких криков слишком рано. Таня лишь перевела на меня взгляд и повернулась на бок.       — Я не пойду. Мне что-то нехорошо, — поморщилась она и жалобно посмотрела на меня. — Может, принесешь мне сюда чай с бутербродом? Я на автопилоте охотно кивнула, и лишь в следущее мгновение осознала, что она у меня попросила. Я даже невольно кинула быстрый взгляд на дверь – Бейбарсов, уж не ты ли нашаманил? Или это действительно тетушка Судьба пытается помочь своему нерадивому дитяти?       — Соня, эй? — окликнула Таня чуть громче. — Ты принесешь?       — Да, — выпалила я с энтузиазмом. — Да, конечно. Дверь за мной хлопнула так резко, что, кажется, я услышала брань вновь разбуженной Гробыни.