Fred and George: A History

      Учебный год конца 1990-го и начала 1991-го года был для Фреда и Джорджа более насыщен разного рода событиями, чем прошлые два, и насыщенность эта нарастала из года в год по одной веской причине — Мальчик, Который Выжил наконец-то получил письмо из Хогвартса.       Фред и Джордж удивились появлению Гарри Поттера на платформе девять и три четверти ровно настолько, насколько им это позволяло знание того, что после памятной ночи 1981-го года как раз прошло достаточное количество лет, чтобы в этом году маленькая и щупленькая гроза чёрной магии была зачислена в школу Чародейства и Волшебства. И если бы близнецы не встретили это "лицо со шрамом" непосредственно перед отправлением, то точно столкнулись бы с ним по прибытии, или, на худой конец, в Большом зале. Но, тем не менее, как в подобных ситуациях почти всегда бывает, оба, признав в этом мальчишке в нелепой одежде и со слишком большими чемоданами живую легенду, не без восхищения подумали: «Это же Гарри Поттер!». Да уж, с этим парнем, как Фред и Джордж впоследствии убедились, точно не соскучишься. Ну, а что ещё ожидать от того, кто чуть не в младенчестве наподдал темнейшему из всех тёмных магу столетия! Впрочем, в остальном первое сентября было таким же, как и в предыдущие два года: на перроне преобладали всё те же беготня и суматоха, мама всё так же суетилась и волновалась, а Джинни всё так же рыдала. Ах да, и ещё Рон тоже пошёл в этом году в школу, но кому это интересно?       Джордж пробирался через заполонившую весь коридор толпу желающих поглядеть на гигантского тарантула Ли Джордана, держась за ворот водолазки занятого разговором с Анджелиной Фреда и игнорируя его возмущённые возгласы:       - Ты меня задушишь!       Но Джордж только смеялся в ответ и даже не думал его отпускать.       - Привет, Джордж!       Мимо проплыло улыбающееся лицо Оливера Вуда, и Джордж, невольно тоже улыбнувшись во весь рот, на ходу с удовольствием пожал протянутую ему широкую твёрдую ладонь.       - Это был Вуд? - обернувшись, спросил Фред.       - Ага, он, наверное, тебя не заметил.       Джордж, уподобляясь Вуду, не заметил красноречивого взгляда Фреда, буквально кричащего: "Как меня можно было не увидеть?", и повернул голову назад, надеясь увидеть Оливера, но тот уже затерялся в начавшей потихоньку рассасываться толпе учеников. Они приветствовали друг друга как хорошие друзья, расставшиеся не ранее, как вчера вечером и точно знающие, что непременно увидятся на следующий день. Им с Вудом не нужно было спрашивать друг у друга, как прошли каникулы; Оливеру, отметившему, что Джордж стал как будто немножечко выше, ни к чему было интересоваться его ростом. Потому что они оба знали, что каникулы у каждого прошли замечательно, и что Джордж действительно подрос, но Фред совсем немного выше него. Просто через три дня после начала летних каникул Джордж получил письмо от Оливера, и они просто переписывались оставшиеся два месяца; он не стал спрашивать, откуда Вуду известен его адрес.       Звучит невероятно, но Джордж до сих пор был благодарен Перси за то, что в то утро он, будучи не в духе, не стал, по своему обыкновению, громко объявлять, кому пришло письмо и от кого; Перси просто забрал у другой совы небольшой перевязанный тесёмкой бумажный квадратик и кинул его на стол перед Джорджем. Это, конечно, не укрылось от внимания Фреда и родителей (сложно было не заметить большую ушастую сову рядом с как будто бы вечно умирающим Эрролом), но мама с папой проявили лишь будничный интерес.       - Школьные друзья, Джордж?       Он ведь никогда раньше не получал писем отдельно от Фреда: обычно, если что-то и приходило, это всегда было для них двоих (или письма Анджелины для Фреда, но это никогда не было ни для кого секретом). На самом деле, им очень повезло с родителями: ни мама, ни папа не имели свойственной многим другим родителям дурацкой привычки особенно улыбаться, стоит их сыну или дочери начать тесно общаться с девочкой или мальчиком. По непонятным причинам Джордж совсем не хотел, чтобы дома все были в курсе, кто ему написал. Хотя что такого в обычном письме от школьного друга? Джордж был ужасно раздосадован и смущён тем, что все (и особенно это касалось Фреда) видели эту сову и знают, что ему кто-то прислал письмо. Джордж с ужасом почувствовал, что у него покраснели уши, и быстрее, чем следовало бы, засунул квадратик в карман жилетки.       - Вы с Вудом теперь большие друзья, что ли? - спросил Фред, не глядя на него и отрезая кусочек от жаренной сосиски, при этом голос у него был такой же ровный, как полоски на его жилете.       Джордж пробурчал что-то невразумительное и от этого покраснел ещё больше, потому что неразборчивое бурчание было вовсе не тем, что он собирался ответить. Но Фред больше не спрашивал. Вообще. И от этого Джордж чувствовал большое облегчение. Не сказал Фред ничего и тогда, когда сова Вудов в первый раз появилась в их комнате, а не в кухне, куда обычно приносил утреннюю почту Эррол. Фред знал, но словно бы намеренно молчал об этом, как будто ничего не произошло; хотя, по сути, так оно и было — Джордж ведь просто получил письмо от школьного приятеля, только и всего. Однако он придавал этому факту какое-то большое значение, и ему казалось, что и для всех это тоже должно иметь особенное значение. Итак, Фред ничего не спрашивал, а Джордж слишком опасался, что это вдруг случится, поэтому ему даже не приходило в голову подумать, почему тот не спрашивает, не интересуется, что Оливер пишет и как он поживает, и не передаёт ему приветы. Был ли Фред за что-то обижен на Джорджа или был слишком занят перепиской с Анджелиной или просто чувствовал, что брату не хотелось говорить об этом — за всё лето ни одно из перечисленных подозрений не посетило голову Джорджа, потому что место в ней целиком и полностью занял дурацкий страх того, как бы Фред не начал задавать вопросы. А потом, за не поступлением оных, пришла и какая-то напряжённая радость. Джордж был просто безумно рад, потому что ему совсем не хотелось говорить с Фредом об Оливере: даже моделирование в голове подобного разговора вызывало в Джордже странные чувства, граничащие с омерзением.       Да, даже думать об этом было противно.       Задавать же какие-то вопросы самому при так удачно сложившемся для него раскладе Джордж считал подсознательно просто неуместным и чуть ли не неблагодарным занятием. И он просто молчал, чувствуя себя в относительной безопасности в этой тишине, складируя письма Вуда под матрасом и невесело улыбаясь на комментарии Фреда относительно того, что Анджи, мол, интересуется, как у него, Джорджа, дела. Иногда, когда Фред в особенно приподнятом настроении зачитывал ему очередное её письмо, Джорджу хотелось его стукнуть. В остальном же между ними всё было по-прежнему.

***

      Джордж сидел в поезде, у окна, рядом с растёкшимся по сиденью Джорданом, которого, наконец, оставили в покое любители гигантских пауков. Мимо проносились тёмно-зелёные поля травы и чернеющий на горизонте лес, уныло контрастировавшие с монотонно-белым небом, а крышка картонной коробки на коленях Ли то и дело угрожающе приподнималась. Напротив Джорджа расположился Фред, и поза его заставляла удивляться, удобно ли ему вообще так сидеть: голову он пристроил на плече Анджелины, а ноги не весьма культурно закинул на стену, прямо рядом с окном. Джордж перевёл взгляд с брата на Анджи (как он, по примеру Фреда, привык называть девчонку за лето) и теперь с грустью смотрел на её красивое лицо, длинные волосы и думал. Вот она, сидит, смотрит вниз, на свои колени, и вертит в пальцах конфетку Берти Боттс, внимательно слушая, что говорит ей Фред, и спокойно улыбаясь на его слова. И чем дольше Джордж смотрел, тем более ясно видел в ней то особенное, что есть в каждом человеке, то, что заставляло её быть именно такой. Каждый человек в каком-то смысле уникален. И, может быть, кто-то другой нашёл бы в этой девочке множество качеств, которые делают её такой, ни на кого не похожей. Но для Джорджа Анджелина Джонсон всегда была особенной главным образом потому, что она была той девчонкой, которая нравилась Фреду. Джордж заметил, что она почувствовала его взгляд, и поспешно отвёл глаза, переключив внимание на пейзаж за окном, прежде чем Анджелина успела поднять голову.       Джордж всегда испытывал к Фреду великое множество различных чувств, и в последнее время вместе с другими, новыми, обнаружилось и ещё одно — ревность; и Фред был первым человеком в его жизни, заставившим Джорджа это испытывать. Он вздохнул и откинулся на сиденье, между делом думая, что можно бы уже надеть школьную мантию, но ленясь это сделать. Ревность его была ужасна не только сама по себе, на правах своей сути, но ещё и потому, что чувство это, горькое и едкое, словно лекарство для выращивания костей, не находило никакого выхода, бродя, накапливаясь в душе Джорджа, несмотря на все его попытки прекратить её синтез и засунуть готовый продукт в чёрный ящик. Раньше, в детстве, всё было чрезвычайно просто — Джордж с лёгкостью расправлялся с любыми попытками, преднамеренными или нет, отнять у него хоть крупицу внимания брата, которое, как он был уверен, принадлежало ему по праву и безраздельно. Конечно, Джордж ничего такого не думал, но чувствовал беспокойство каждый раз, когда кто-то из родственников пытался заговорить с Фредом или, ещё хуже, взять его на руки. Тогда банальный удар игрушкой был самым примитивным, что Джордж мог сделать для того, чтобы показать, с кем Фред должен играть и разговаривать. Ну, ладно, Джордж ревновал Фреда и раньше, так что чувство это было для него не ново. Просто теперь он знал, как оно называется; однако решительно не знал, что с ним делать. Жалкие минуты, которые Фред проводил с Анджелиной в школе или тратил на то, чтобы прочесть её письмо и написать ответ, казались Джорджу цепью гигантских каменных гор, всего за пару лет выросших между ним и Фредом. И сейчас Джордж был уже достаточно взрослым для того, чтобы понимать: уже нельзя ударить Анджелину игрушкой или разрыдаться так, чтобы её отбросило куда-нибудь подальше. По этой же причине Джордж понимал, что девочка не виновата в том, что он такой дурак, и недолюбливать Анджелину ему просто не за что. За два года учёбы в Хогвартсе, полном мальчиков и девочек и парней и девушек, в месте со столь благоприятной почвой для юношеской влюблённости Джордж понял: то, что он испытывает к Фреду, обычно испытывают девчонки к симпатичным мальчишкам (и наоборот). Подобное, думал Джордж, наверное, чувствуют и Фред с Анджелиной друг к другу, что логично, и ничего такого в этом нет. Вот только его чувство было сложнее, хоть Джордж пока и не подозревал этого. Выросшее из нежной детской любви, привязанности и преданности, искреннего уважения и восхищения старшим братом, оно было куда глубже и полнее, чем банальная эфемерная влюблённость в постороннего мальчика или девочку. Никто не был виноват в том, что Джордж полюбил того, кого по всем правилам не должен был так полюбить. И он понимал это, потому что был уже взрослый. И дурак.       Джордж натянул на себя мантию и сложил руки на груди, спрятав холодные бледные ладони под мышками в попытке согреть их, и до слёз, с наслаждением зевнул. Он мало интересовался текущим в купе разговором и ещё менее интересовался тем, что говорил сам, но всё-таки исправно поддерживал беседу, в какое бы русло она не уходила, шутил и по необходимости кривлялся. Даже самые волнующие темы, такие как, например, появление на прилавках нового Нимбуса-2000 и в школе - Первокурсника-Который-Выжил, не могли занять его слишком надолго, потому что все эти часы внимание Джорджа было приковано к Фреду. Конечно, он не пялился на него бездумно, сидя с открытым ртом, но постоянно держал его в поле зрения, стараясь поймать каждый взгляд или улыбку, адресованные ему или кому-нибудь другому. Джордж следил за движениями Фреда, перемещениями, действиями и охотно наклонялся вперёд, когда тот делал ему знак рукой. И с радостью внимал этому шёпоту, предназначенному только для него, скользя взглядом вниз с чистого высокого лба и приподнятых дуг рыжих бровей по прямой спинке носа до ровных, молочно-белых, блестящих зубов. Джордж никогда раньше не смотрел на Фреда так, при этом опасаясь, как бы брат этого не заметил; он чувствовал себя одержимым и в действительности, наверное, был таким.       В наступившей тишине Джордж старательно смотрел в окно, за которым уже начало темнеть, и намеренно игнорировал взгляд и лёгкую улыбку, направленные на него. Когда он, наконец, отвернулся от окна, Фред чуть подвинулся в сторону Анджелины и похлопал по освободившемуся месту рядом с собой.       - Иди сюда.       И Джордж медленно встал, делано равнодушно пожав плечами, словно бы ему вообще без разницы, где сидеть, и он принимает это предложение просто потому, что «ну а почему бы и нет, раз ты так хочешь», хотя внутри у него всё как будто приподнялось. Он сел рядом с Фредом и, чувствуя, как их плечи и бёдра прижимаются друг к другу, словно почувствовал себя на своём месте. Фред, очевидно, заметив, как Джордж держит руки, обнял его за плечи, крепче прижимая к себе. Лицо сидевшей напротив Анджи Алисии позеленело и скривилось, девочка быстро запихнула в рот шоколадную лягушку, едва успев её развернуть, и полным крайнего омерзения голосом заявила, что больше никогда не будет есть «эти чёртовы конфеты». Фред положил голову Джорджу на плечо, и они оба рассмеялись. Наверное, попалась со вкусом тухлого яйца.

***

      Ошеломляющая новость, гласящая, что знаменитый Гарри Поттер не успел поступить в Хогвартс, как уже стал ловцом гриффиндорской сборной по квиддичу, облетела всю школу в считанные минуты, вызвав весьма разнообразные реакции всех без исключения студенческих кружков. Кто-то спешил радостно поздравить новоиспечённого игрока, кто-то недоверчиво хмыкал, кто-то, например, Драко Малфой, исходил желчью, а Кэти Белл мечтательно вздыхала:       - Эх, повезло тебе, Гарри, хотела бы я тоже попасть в команду уже на первом курсе.       Кто-то просто отшучивался. Джордж слышал однажды разговор двух шестикурсников (бывших, очевидно, полукровками), идущих впереди них с Фредом в гостиную, после ужина.       - Какой там Поттер получается по счёту после Чарли Уизли? Третий?       - Скорее, четвёртый, если считать вместе с Чарли.       - В таком случае, можем мы называть его Эпизод IV: Новая надежда?       И оба неожиданно громко расхохотались; Фред и Джордж повернулись друг к другу, вздёрнув брови, и синхронно покачали головами. Ох уж эти магглы, вечно говорят о каких-то непонятных вещах.       Что касается Оливера Вуда, то тот уже после первой тренировки с Гарри был готов летать без метлы, разумеется, от счастья. Появление в команде столь талантливого и способного ловца словно открыло Вуду второе дыхание — он чуть ни за час составил три возможные стратегии предстоящей игры, и потом, отловив Джорджа у теплиц, увёл его вниз от замка, к камням и деревьям, и добрый час изливал на него свои восторги, в красках расписывая, как они порвут слизеринцев на первом матче. Джордж охотно соглашался и активно кивал головой, внимая каждой детали этих великих планов, а какое-то крошечное существо внутри него с каждой минутой всё громче и громче смеялось микроскопическим смехом: бедный Гарри, он ещё не знает, во что ввязался! Смеялось, правда, не одно неведомое существо: Джордж острил так, что у Оливера от смеха текли слёзы, и, что тут говорить, такая реакция ещё больше подстёгивала, заставляя мозг с невероятной скоростью выдавать самые изощрённые шутки; оставалось надеяться, что Гарри и члены сборной Слизерина по квиддичу не умирают сейчас от икоты. В этот пасмурный и прохладный полдень они с Вудом были здесь одни, среди редко растущих деревьев и каменистых выступов, не обращая внимания на шелестящие голоса ветра и бегущей вниз по холму болотно-жёлтой травы. Джордж сидел на здоровом булыжнике, сквозь пелену собственных слёз наблюдая за согнувшимся пополам от хохота Оливером, и думал, что Фред бы сейчас очень им гордился. Вместе с этой мыслью пришло и воспоминание об округлившихся глазах брата, когда Джордж не пошёл с ним в гостиную после гербологии, а, махнув ему рукой, направился с Оливером дальше от теплиц. Воспоминание это взволновало его, но Джордж, уже привыкший справляться с такого рода волнениями, быстро задал мысли нужное направление и собрал воедино остатки своей серьёзности для того, чтобы дослушать-таки последние аспекты третьей тактики Вуда.       Джорджу нравился Оливер Вуд, пожалуй, даже очень. Если говорить совсем откровенно, ему нравилось в нём все: Оливер был прекрасный стратег и капитан, верный друг, внимательный собеседник и просто добрый, славный парень с очень приятной наружностью, который смеялся над его шутками. Нет, конечно, все смеялись над шутками Джорджа, но приятнее смеха Оливера для него был только смех Фреда, что уже говорило о многом. Джорджу нравилась его уверенная, спортивная манера движения, нравилось даже это немножко глупое, но забавное и как будто умиляющее выражение на лице Вуда, когда тот чего-то недопонимал. И в последнее время Джордж начал почти ненавидеть тех, кто за глаза называл капитана сборной Гриффиндора туповатым. Конечно, часто он вёл себя вполне сообразно со своей фамилией, но Джордж справедливо считал, что умственные способности Оливера никого не касаются, и иногда любители перегибать палку жестоко карались. Самое неприятное в этой ситуации было то, что и Фред, бывало, с ехидной усмешкой высказывался насчёт того, что Вуд, мягко говоря, не очень умён; однако, эти выпады Джордж мог только игнорировать, пытаясь задавить в себе раздражение и досаду. Почему он не мог одёрнуть Фреда, он и сам не знал, но каждый раз, стоило ему открыть рот для ответа, горло словно стискивало, и Джордж не мог произнести ни звука. Возможно, всё дело было в необычных чувствах, возникших у него к Фреду, может быть, в том, что раньше Джордж никогда не возражал ему, просто потому, что во всём был с Фредом солидарен, но теперь... Теперь он просто не знал, что ему делать, хотя, по сути, всё было до неприличия просто: взять и сказать Фреду, что он не прав, и заступиться таким образом за своего друга. Джордж не мог этого сделать и злился на себя по этой причине, думая о том, что если он хочет найти выход из этого положения, то нужно искать его лучше. А ещё о том, какой же он трус. Потому что из чего ещё исходит его бездействие, если не из страха? Но какую тему он боялся поднимать и почему? В любом случае, Фред был неправ, как и все остальные. Иногда, когда они с Оливером бывали вдвоём, Джордж видел, что он очень внимательный, чуткий и вовсе не дурак, как все думают. Иногда, когда они разговаривали о чём-нибудь особенно важном для обоих, Джорджу казалось, что в каре-зелёных глазах напротив он видит что-то на первый взгляд неподвижное, молчаливое, но вечное, как Зачарованный лес. Даже если он и просто размечтался, пусть так - Джорджу нравилось видеть то, что он видел. Ему нравилось пожимать ладонь Вуда, разговаривать с ним, нравилось, как он обнимал Джорджа за плечи или взъерошивал волосы. Нравилось тепло взгляда его больших глаз и чёрная густота ресниц. Нравилось внимание, которое Оливер уделял ему, именно ему, а не кому-нибудь другому. А ещё Джордж видел, что тоже нравится этому парню; всё-таки, он был не слепой. Взять хотя бы, как быстро Вуд отличил его от Фреда, как писал ему письма и, очевидно, стремился проводить больше времени с ним, с Джорджем, а не с близнецами Уизли или с каждым членом факультета Гриффиндор. В каком именно смысле Джордж нравился Оливеру, он не задумывался. Но какой бы этот смысл ни был, ему это определённо нравилось.