Осознавая монстра

      Во вторник восьмого числа доктор прибыл в Киото. Ему всегда хотелось побывать на «Её» родине. «Она» — таким титулом он наградил леди Мурасаки — женщину, что оставила несравненно глубокий след на его душе. Впервые он увидел «её» в канун тысяча девятьсот сорок седьмого года. Она и её муж, Роберт Лектер, что приходился Ганнибалу родным дядей, приехали в приют, чтобы забрать его. Элегантная, хрупкая и миниатюрная, словно карманная куколка, она вышла из большой блестящей чёрной машины, каких здесь не видели с довоенных времён. Ганнибал видел дядю и тетю лишь на чёрно-белой свадебной фотографии, что лежала в маминой шкатулке. Там они оба были несравненно моложе, и их лица ещё не были покрыты горечью жизни. Ганнибал сидел в коридоре, ожидая вызова в кабинет директора. Дверь была закрыта не до конца, и в просвет был виден «её» полупрофиль. Ганнибал глубоко втянул в себя воздух. В коридоре всё ещё оставался запах. Запах красивой женщины. Запах духов. Запах кожаной сумочки. В этом доме снова появились присущие ему ранее запахи. Теперь это место и домом-то назвать было нельзя. Здесь всё изменилось. Великолепные дубовые панели на стенах были закрашены мерзейшей голубой краской или закрыты портретами вождей. Паркет составленный из разных пород дерева был снят и заменен на простые доски, выкрашенные в коричнево-рыжий цвет. А вместо запахов полироля для мебели, духов, книг и старых гобеленов появились вонь туалета и папирос, щедро замазанные запахами тушеной капусты и жареного лука. Это был уже не его дом — фамильный замок Лектер. Это был ненавистный интернат. Навострив уши, Ганнибал жадно ловил каждое слово, что долетало из-за двери. В целом из разговора он понял, что директор был рад наконец-то избавиться от проблемного подростка, но тут директор Становский начал говорить гораздо тише, впрочем, Ганнибал сумел разобрать слова: — Я должен вас предупредить, хм, — голос зазвучал ещё приглушеннее, — мальчик иногда бывает неадекватен и жесток. Мы не знаем, что случилось с ним, до того как он попал к нам. Сам он ничего не говорит. Всё, что я о нём знаю, так это, что его нашли советские солдаты в лесу. У него на шее была цепь. Солдаты её не очень аккуратно срезали. У него шрам там остался, — директор взял небольшую паузу, чтобы прокашляться. В тот же миг Ганнибал жадно впился глазами в красоту неподвижного лица леди Мурасаки. Он пытался найти в нём хоть какие-то следы возмущения или неодобрения, но тщетно. Лицо леди было нечитаемо. Тут зазвучал другой голос сиплый и слабый. Как понял мальчик, этот голос принадлежал его дяде. — Позвольте спросить, господин директор, Ганнибал первым провоцировал нападение на других? — Нет, сам он не нападает, но очень агрессивно ведёт себя с теми, кто задирает его, причём и со сверстниками, и с ребятами постарше его. Но в то же время к малышам нежно привязан. Он заботится о них и не позволяет никому обижать. — А малышка? О ней ничего не слышно? Это был голос леди Лектер. Ганнибал впервые услышал его. Мягкая интонация с нотками не свойственными европейскому тембру. Ганнибал высунул вперед язык, словно пытался попробовать на вкус эти терпкие, слетающие с влажных красных губ слова. Когда дверь внезапно распахнулась, в глаза ударил солнечный свет, что лился через большие окна. Ганнибал прикрыл глаза рукой. Дядя и тетя внимательно смотрели на него худого, бледного и коротко стриженного, стоящего перед ними в детдомовской форме. А он смотрел на их головы в светящихся солнечных ореолах, словно они были святыми, сошедшими с полотен средневековья. Дядя Роберт первым шагнул навстречу. Он протянул вперёд руку. — Ну что же. Здравствуй, Ганнибал. Поезд бежал стремительно. Современные средства передвижения обладали поистине непередаваемым комфортом. Это был вовсе не тот поезд, что мчал студента Лектера в Литву много лет тому назад, холодный и дребезжащий. Этот был светлым, уютным, с большими мягкими сидениями в которых было приятно дремать, откинув голову назад, что собственно Ганнибал и сделал. Только в этот час доктор не спал, а прогуливался по ранним комнатам своих воспоминаний. По комнатам леди Мурасаки. Когда дядя пожал ему руку, неожиданно крепко для такого худого и болезненного на вид человека, леди подошла и поцеловала его в обе щеки, так как было принято во Франции. Ганнибал замер, ощущая на своих щеках нежный шёлк перчаток. Поцелуи вспыхнули красным багрянцем осенней листвы, красным светом заходящего солнца. В ноздри ударил запах мягких цветочных духов. И даже когда леди отпустила его, запах остался с ним. Они шли к машине, роскошному лимузину под завистливые взгляды обитателей детского дома. Это было похоже на сказку о счастливой принцессе, которую наконец-то освободил из лап дракона смелый принц. Только было всё совсем наоборот. Пока они ехали до дома, Ганнибал всю дорогу смотрел в окно. Граф и графиня Лектер в это время переглядывались между собой. Они прекрасно понимали друг друга и без слов. Граф держал леди за руку. Все трое молчали. По приезде домой, а Ганнибал теперь мог назвать Шато своим домом, граф Лектер представил своего племянника слугам и большому чёрному псу по кличке Ночь. Ганнибала приветствовали, вымыли, переодели, накормили. Теперь, лёжа в новой постели совершенно чистый и сытый, он смотрел на узорчатый потолок, так неуловимо похожий на потолок в его детской в замке Лектер. На искусной лепнине восемнадцатого века ему мерещилось лицо леди Мурасаки, её красные губы. Он коснулся до своей щеки, вспоминая прикосновение её пальцев, столь не похожих на прикосновение рук матери. На ночном столике стояла свадебная фотография родителей Ганнибала. Точно такая же, как и свадебная дяди с тётей, она запечатлела счастливых, молодых и беззаботных людей. Эту фотографию мальчик увидел на каминной полке, сразу как вошёл в гостиную. Леди Мурасаки, проследив за напряженным взглядом племянника, сразу всё поняла. Она сняла фотографию и дала ему в руки. Ганнибал долго смотрел на лица своих родителей, словно не понимая, они ли это. Прижав фотографию к груди, он всем видом постарался показать, что не отдаст её. Ему пообещали вернуть её, после того как он вымоется и поужинает. После ужина его проводили в эту комнату, мадам поставила фото на прикроватный столик, затем она повернулась к Ганнибалу и крепко обняла его, пожелав хороших снов. Но в первую ночь мальчик долго не мог сомкнуть глаз. Он и в детдоме засыпал гораздо позже остальных ребят. Когда возня под одеялами и последние разговоры прекращались, он ещё долго смотрел на потолочные балки в тишине, нарушаемой лишь размеренным посапыванием и сонным бормотанием. Он боролся со сном как можно дольше потому, что знал, стоило ему провалиться в забытьё, приходил ужас. Этот ужас тихо ждал своего часа. Он ждал, когда измученный бессонницей разум сдастся на милость победителя. Ганнибал скользил по гладким стенам в пропасть безумия, где беззубый Кухарь, смеясь и дребезжа посудой, жадно схлебывал липкую кровь из детской ванночки. Мальчик снова проваливался в морозную ночь тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда их с младшей сестренкой Мишей вывели из тёплого дома на улицу прямо на снег. Было адски холодно. Ганнибал крепко прижимал Мишу к себе, пытаясь защитить от тянущихся грязных рук мародеров. Их зловонное дыхание, их алчные глаза, их хищные оскалившиеся лица были всё ближе. Ганнибал кричал. Он угрожал. Но они вновь были сильнее. Они вновь хватали Мишу, а она оборачивалась вслед и плакала, звала на помощь. В маленьких карих глазах стоял неописуемый ужас. Ганнибал рвался к ней обратно, пинаясь, брыкаясь и кусая захватчиков в кровь, чей соленый вкус наполнял горло. Они, смеясь, отталкивали его, напевая песенку про человечка в пурпурном плаще, но Ганнибал был упорным. Он хватал руку Миши и не отпускал её, зная, что если сделает это, то никогда больше не увидит сестру. Тогда мародёры толкали его в какой-то сарай, вырывая из рук единственное сокровище. Мальчику было больно, но он терпел и не разжимал руки. Тогда один из них, их вожак, Голубоглазый со всей силы ударил Ганнибала поленом по голове. Он покачнулся, теряя сознание, но руки всё равно не отпустил. Ему хотелось вгрызться в лицо Голубоглазому, отпихнув его, и притянуть сестру обратно. Но Голубоглазый, выкручивая детям руки, бил по предплечью Ганнибала обухом топора. Бил до тех пор, пока рука не сломалась, треснув пополам. Почувствовав, что он потерял связь с сестрой, окровавленный и оглушенный, Ганнибал начал звать её: — Миша! — кричал он, проваливаясь в черноту скользкого колодца. — Миша! — надсаживая горло. — Миша! — отплёвывая кровь. Сестренка обернулась: — Аниба! Карие, словно вишенки, глаза, полные страха и слёз. Это последнее, что он успевал увидеть. — Анниба! Ганнибал! Очнись! — кричала теперь уже тётя, в то время как дядя, навалившись всем весом, держал его руки и ноги. Где он? Что с ним? Ганнибал ничего не понимал, лишь чувствовал «её» прохладные пальцы на своём разгоряченном лице, и это успокаивало его. Утром никто не заговорил о ночном происшествии. Ганнибал был благодарен за это. Оказалось, что он во сне изорвал зубами подушку, а привкус крови во рту объяснился тем, что он искусал губы и язык. В комнате было уже чисто, лишь несколько пёрышек плавало на поверхности воды в тазу для умывания, как напоминание о случившемся. Ганнибал был напуган. Больше всего на свете он не хотел, чтобы этот кошмар повторился снова. Теперь, обретя дом и родственников, он боялся напугать их своим поведением, напугать и оттолкнуть, как отталкивал всех в детском доме. Он взглянул на своё отражение в зеркале. Бледный и худой, с горящими глазами, с виду обычный мальчик, а внутри затаившийся монстр. Он попробовал произнести хоть какое-нибудь слово в надежде, что сейчас он сможет, что у него получится, и он объяснит, что случилось тогда в охотничьем домике. Вены на шее надулись, желваки вспухли, а по щекам покатились слезы бессилия. По-прежнему вместо слов выходило сплошное шипение. Выйдя к завтраку тщательно одетый, умытый и причесанный, Ганнибал старался держаться как истинный джентльмен. На его лице не осталось ни намёка на то, что он плакал. Он вежливо поклонился леди и графу. В его глазах читалось желание извиниться за своё пусть и невольное, но ужасное поведение. И на их лицах он прочёл, что его никто не винит и никто не боится его. С души сошёл первый камень. Ближе к обеду Ганнибал обнаружил под своей дверью письмо, которое пахло уже знакомыми духами. Раскрыв его, он прочитал. «Я буду чрезвычайно рада, если ты навестишь меня в гостиной после полудня. Мурасаки Сикибу». Ганнибал прибыл в гостиную ровно одну минуту первого. Он сильно волновался, но, успокоившись и совладав с собой, постучал в дверь. Тётушка открыла ему. И это чудное видение, что предстало перед ним, было первое, что он запечатлел в галерее грёз и любви. Одетая в белоснежное кимоно, расписанное нежными розовыми цветами, название которых он не знал, она, словно изысканный белый журавль, распростерла свои крылья. Её длинные черные волосы, уложенные в простую прическу, делали её совершенно непохожей ни на одну из женщин, когда-либо виденных Ганнибалом. Это видение поразило его до глубины сердца. Как учил его отец, Ганнибал поклонился даме, приветствуя её. Подобало по правилам хорошего тона также сказать даме комплимент, но он был нем. Он был нем и ужасен, в то время как она грациозна и обворожительна. И в этот миг он даже был рад тому, что не мог говорить, будь он красноречивым, как поэт, он также бы не смог вымолвить ни слова. — Проходи, — сказала она коротко по-французски. Помещение гостиной было убрано в японском стиле. На стенах висели акварели и большие расписанные веера. В комнате стояла легкая дымка, и воздух был несколько тяжёл от курящихся благовоний. На небольшой горелке у низенького стола закипал чайник с водой, рядом стоял поднос с маленьким заварным чайником и расписными фарфоровыми чашечками. На столе лежали живые, совсем недавно срезанные цветы. Леди Мурасаки составляла из них икебану. Она жестом пригласила племянника присесть в одно из кресел, что стояли у столика. Всё это было настолько необычно для Ганнибала, вчерашнего мальчика из приюта. Он сел в кресло, робко озираясь по сторонам. Леди Мурасаки посмотрела ему в глаза. — Если ты считаешь, что ты нарушил наш с дядей покой вчерашней ночью, знай, ни я, ни он, мы ни в чём тебя не виним. Она протянула ему ветку татарской астры. — Знаешь, что означает астра на языке цветов Ханакотоба у меня на родине? Ганнибал отрицательно качнул головой. — Она означает память. Мой мир — мир Хиросимы. Он вспыхнул и исчез в один миг, как и твой мир. У нас с тобой осталась лишь одна горькая память. Возьми этот цветок в руки, Ганнибал, и помни об одном. Мы теперь в ответе за свой собственный мир, который строим сами, вместе, сейчас, в этой самой комнате. Мы можем сделать его любым. Она взяла со стола ещё несколько цветов и вложила их ему в руки. — Куда бы ты поставил эти цветы, чтобы создать наиболее гармоничный букет? Ты можешь поставить их, куда захочешь, Ганнибал. Он посмотрел на цветы, что лежали в его руках. Выбрал из них два ярко-красных и один белый, взял со стола нож и срезал стебли цветов наискосок так, чтобы в композиции букета они образовали четкую диагональную линию. Леди Мурасаки улыбнулась ему. Это была неуловимая восточная улыбка, столь нехарактерная для европейского лица. Ганнибал невольно залюбовался ей. Цветы на столе, на кимоно, цветы на акварелях, цветочный запах её духов — язык цветов. Леди Мурасаки представилась Ганнибалу волшебной феей, выпорхнувшей из сказки, какие любила слушать вечерами Миша. Миша… Бурление воды в чайнике заставило нервно задергаться скулу на лице юноши. Это произошло вмиг, и Ганнибал так и не успел понять, что произошло. Он увидел лишь побледневшее лицо тети и капли крови, сочащиеся из руки. Коротко кивнув в знак прощания и сожаления о случившемся, он стремительно поднялся и пулей вылетел из комнаты. Нет. Едва только всё так хорошо началось, как он тотчас всё испортил. Ганнибал ненавидел себя. Но, едва поравнявшись с большим зеркалом, что висело в коридоре перед лестницей, он почувствовал на плече невесомое прикосновение. Ганнибал искоса бросил взгляд и встретился с тётей глазами через отражение. Леди Мурасаки тихо прошептала: — Я прошу тебя, вернись. Там в тишине и загадочности японской комнаты, леди сама зашивала разрезанный палец тонкими шёлковыми нитями, которые использовала для вышивания. Ганнибал смотрел на неё, всё больше изумляясь её стойкости и безмятежности. Он почти не чувствовал боли, когда она прокалывала кожу иглой. На его лице играло странное выражение, даже больше похожее на улыбку. Ганнибал был удивлён. Леди не боялась крови, она наложила ему шесть швов, она говорила ему о цветах и памяти, и она же лёгким прикосновением руки успокоила его вчера и заставила изменить решение сегодня. Что она за женщина? Когда операция была закончена, тётя пристально посмотрела племяннику в глаза: — Ганнибал, скажи мне что-нибудь, не молчи. — Ша-си-по, — слабым скрежещущим шёпотом выдавил он. Ганнибал открыл глаза. Скоро выходить. Японцы были такие маленькие и суетливые. Ни один европеец не смог бы затеряться между ними. Ганнибал чувствовал, что обращает на себя внимание, выделяясь внешним видом и ростом. Он понимал, здесь он чужак. Поэтому ни секунды не медля, он направился к офисному зданию фирмы «Юме», где уже договорился о встрече на соискание должности переводчика, и куда ранее отправил копии своих документов. Работу он получил без каких-либо сложностей. Биография его была чиста, а образование серьёзным. Его прекрасное знание восьми языков, дополнялось тем, что он безукоризненно владел японским этикетом, что для иностранца, с точки зрения японцев, было странным. Фирма «Юме» обслуживала ряд выставочных комплексов и музеев. В обязанности Ганнибала входили перевод деловой переписки нескольких музеев Киото, составление для них каталогов на семи языках, проведение экскурсий для иностранцев и предоставление услуг переводчика при личных встречах. Эта должность, конечно, была высоко оплачиваемой. Ганнибалу также от фирмы предоставили квартиру, за которую он не платил. Конечно, при такой нагрузке занят он был довольно серьезно. Но доктор Лектер преследовал свои интересы. За составление каталогов для музея «Национальной истории Киото» он попросил возможности просматривать их архивы в свободное от работы время, для себя. Осторожные японцы такой просьбой были обеспокоены. Они почему-то во всем видели посягательство на их культурное достояние, но в конце концов согласились, выделив Ганнибалу для работы помощника. Жизнь снова была прекрасна. Ганнибал не знал, на сколь долгий период он задержится здесь. Он предполагал нанести визит одной высокородной даме. В Японии ему нравилось, хотя Европа навеки оставалась в его сердце и манила обратно. Пользуясь возможностями фирмы, он отправил несколько писем в её филиалы в разных городах мира. Там эти письма благодаря службам пересылки совершат небольшой круговорот прежде чем попасть к своим адресатам. Одно из таких писем было подписано Джеку Кроуфорду, другое Барни, третье Эдит Сендлер, четвертое Франциске Гленвуд, а последнее Клариссе Старлинг. Подписывая письмо её именем, Ганнибал улыбнулся. Он представил себе её лицо, когда подумал о том, как она возьмет этот конверт в руки. Забавно было бы знать, чем именно она была занята сейчас. Её образ, оставшийся с ним в тайной комнате Дворца, оставался прежним: нежный, хрупкий, едва уловимый, противоречивый. Её большие серые ещё наивные глаза смотрели с любопытством и страхом. В голове Ганнибала зазвучала нежная грустная музыка из арии «Sposa, non mi conosci»