Осознавая монстра

У Мейсона Верже была самая обширная коллекция, которой позавидовал бы самый заядлый лектероман. Деньги позволяли Верже приобретать на чёрных рынках многое. На стенах его комнаты были развешаны обрамлённые в дорогие рамы и подсвеченные особым образом — так, чтобы они смотрелись ещё более выигрышно — рисунки доктора. Мейсон никогда не уставал ими любоваться. Самый больной и извращенный ум на свете — Мейсон Верже ненавидел и обожал доктора Лектера. Он ненавидел и обожал всё то, что доктор сделал с ним, и одновременно сожалел и не сожалел о случившемся. А случилось с ним следующее. Они познакомились по воле суда, когда Мейсона принудили к сеансам психотерапии после того, как он изнасиловал свою двенадцатилетнюю сестру. Мейсон смотрел на это скептически. Он ненавидел всяких там докторов, всяких пижонов-умников в белых халатах, и готов был заплатить любую сумму, чтобы раз и навсегда избавить себя от подобного общества. Но первая личная встреча с доктором заставила Мейсона пересмотреть свои приоритеты. Во-первых, он знал этого доктора. Кажется, они даже раз пересекались на одной из этих нудных благотворительных вечеринок в пользу балтиморского филармонического общества, куда, как и другие состоятельные люди, Мейсон Верже вносил свои пожертвования. Доктор Ганнибал Лектер был вовсе не тем ублюдком в белом халате. Он был весьма интересен и импозантен. Мейсону до зубного скрежета захотелось проверить его на прочность. Он согласился на терапию, но сказал, что ни в какие больницы и частные кабинеты не пойдет. К его удивлению, доктор Лектер согласился на это условие. Он пригласил Верже принять неофициальное приглашение пройти курс лечения прямо у него дома или же согласился приходить в дом к Мейсону, даже тайно, если тот пожелает. От такого предложения испорченный наследник корпорации «Верже» отказаться мог едва ли. Их первая встреча состоялась в неофициальной обстановке в доме у Лектера. Доктор сидел за своим рабочим столом в белоснежной рубашке, расстегнутой у ворота. Его волосы, тщательно причесанные и приглаженные с помощью геля, блестели в свете настольной лампы. Мейсон сидел напротив, фривольно развалившись в мягком удобном кресле. Свои великолепные, длинные и ухоженные волосы он специально оставил распущенными, чтобы те ниспадали шелковистыми водопадами с его худых плеч. Мейсон знал, насколько был красив и соблазнителен, знал, что одинаково нравился и мужчинам, и женщинам. Верже в свои двадцать пять уже имел колоссальный сексуальный опыт, перепробовав всё (или почти всё), что было возможно, но больше всего на свете его возбуждали детские слезы. — Расскажи, с чего это началось. — Это началось с приюта, который организовал отец… Верже закрыл глаза, погружаясь в нечто, близкое ко сну. Он вновь и вновь мог уноситься к сладостным воспоминаниям юности, когда отец основал в поместье «Мускусная крыса» благотворительный детский лагерь. Именно там он впервые увидел слёзы мальчика по имени Чак. Мальчик плакал от обиды, нанесенной ему другими воспитанниками лагеря. Он стоял, прижавшись к раскидистому дубу, что рос недалеко от фермы. А Мейсон наблюдал за ним. Наблюдал и не мог оторвать взгляда. Детские слёзы вызывали в нём эйфорию. Он подошел к малышу с улыбкой, присев рядом с ним на корточки, и подхватил блестящую слезинку, скользящую по личику малыша. Мальчик мгновенно утих, смущенный подобными действиями, он недоверчиво покосился на Мейсона. Но Верже тотчас достал из кармана большую конфетку в блестящей упаковке и, положив её на раскрытую ладонь, протянул вперед. Малыш не растерялся и тут же, схватив конфету, отправил её в рот. А Мейсон погладил мальчика по голове и пообещал дать ему столько конфет, сколько он сможет съесть, лишь только пусть пойдет за ним в «комнату». Детей было заманивать просто. Они ему верили, когда он улыбался. Они шли за ним, думая, что там в «комнате» Мейсон даст ещё угощений. Но они жестоко обманывались. В «комнате» их ждали только унижение и боль, которые никакими конфетами исправить было нельзя. Конечно, доктор Лектер не ребёнок, и конфетой его вряд ли заманишь, но Мейсон знал, что его деньги, его внешность и, в конце концов, его «нездоровость» были также чертовски привлекательными. Он не учёл одного: что однажды кто-то также сможет поймать его на крючок. И это случилось. Случилось, когда Мейсон посмотрел в лучистые, затягивающие, гипнотические глаза, когда представил, как он медленно — пуговица за пуговицей — будет расстегивать эту белоснежную рубашку. Он взахлеб рассказал Лектеру и про детей, и про свои игрушки, и про то, что он держит дома троих голодных до полусмерти такс, исследуя то, как долго они смогут продержаться без еды и питья. А доктор слушал с обворожительной, доброй, мягкой и теплой улыбкой, в которой Мейсон таял, как воск на солнце. Верже был готов отдать всё на свете, все конфеты мира, чтобы вновь испытать на себе обворожительный, таинственный взгляд. Он был готов на любые уступки, но доктор ничего не просил. Он лишь только внимательно слушал. И тогда Мейсон решил, что это знак свыше. Он решился пригласить Лектера к себе в «комнату». Правда он боялся, что это сможет напугать его. «Напугать». Теперь это слово выглядело смешно. Но тогда он ещё не знал этого. Мейсон вспомнил, как доктор зашёл в «комнату», как странно посмотрел ему в глаза, как зажёг сигарету и изящно закурил. Верже, как щедрый и вимательный хозяин, предложил гостю вина, но Лектер отказался, что несколько опечалило Мейсона. Он предстал в своём самом соблазнительном образе, но, похоже, ни наряд, ни убранство комнаты не впечатлили гостя, хотя и не смутили. Лицо доктора было нечитаемо. Он молча курил, лишь его глаза блестели. Мейсон показал доктору свои игрушки и клетки с таксами, а потом пригласил на танец. И они танцевали. Эта непередаваемая близость так вскружила Мейсону голову, что он осмелился. Даже теперь, лишенный плоти, он помнил ощущение и вкус губ того бесстрастного и неподвижного лица. Поцелуй, всего один поцелуй, но, чёрт возьми, какой поцелуй. Конечно, перед этим Мейсон выпил не менее дюжины стаканов мартини. Это было слишком волнующе страшно, но он осмелился поцеловать эти недвижимые губы, эти прекрасные губы, высеченные словно на грозном каменном изваянии древнего бога. Он так хотел поцеловать эти губы! С того самого раза, как побывал в его доме, когда увидел Лектера в белоснежной чуть расстегнутой рубашке, когда увидел его улыбку, освещенную мягким светом настольной лампы. Боже, как он хотел его сейчас! Он был готов на всё на свете ради доктора Ганнибала Лектера, который улыбался ему, протягивая на раскрытой ладони маленький серый пакетик. — Хочешь попробовать новенького? — спросил Лектер. — Конечно! — ответил он и, не раздумывая, вдохнул белый порошок. «Глупый доктор, — подумал Мейсон, — ты будешь самым моим верным рабом, потому что сам раб своих желаний». Но едва он подумал об этом, мысль его сжалась до микроскопических размеров. Мир стал двойным и куполообразным. По стенам и потолку разлились цветные краски. Мейсон засмеялся. Ему стало очень хорошо. Порошок, что он вдохнул в себя, начал действовать. Мейсон и раньше баловался колесами, но то, что он ощущал теперь, не поддавалось никакому описанию. От счастья Мейсон кружился и пел. Он схватился за край игрушечной удавки и повис на ней, чувствуя в своём теле удивительную радость. Качаясь из стороны в сторону, он не заметил, как заехал ногой в одно из многочисленных зеркал, что были расставлены по комнате, чтобы он мог видеть себя, занимающегося сексом в любой позе. Зеркало лопнуло, высвобождая в пространство миллионы святящихся серебряных осколков. «Словно дождь летом, — подумал Мейсон. — Это магия». — Покажи мне, что ты делаешь, чтобы они тебе верили? Как ты уговариваешь их стать твоими? — спросил доктор Лектер, протягивая Мейсону на ладони очередной пакетик… — Я делаю вот так, — сказал Верже, снял с себя штаны и широко по-детски улыбнулся. Его лицо мгновенно преобразилось, озарившись ангельским светом. Доктор улыбнулся, взглянув на эрегированный член. Мейсон схватил стоявшую рядом с ним вазу, наполненную конфетами в блестящих шуршащих фантиках. Он зачерпнул конфеты горстью и, смеясь, подбросил их вверх. — Посмотри! — кричал он в эйфории. — Ты видишь? Ты видишь?! Мейсон смеялся, а конфеты падали на пол, усеивая комнату радугой и дождем. Лектер улыбнулся, он поднял с пола довольно крупный осколок зеркала и протянул Мейсону эту ослепительную кристально-чистую слезинку. — Я вижу, — ответил доктор печально. — Но это не ты, Мейсон. Это фальшивая иллюзия, которая скрывает тебя настоящего. Я же вижу тебя изнутри. Я знаю, что ты совсем другой. Ты — нескончаемый свет. Попробуй, освободи его. Сорви с себя это обманчивое лицо! — с этими словами доктор протянул Мейсону осколок. И Мейсон принял его. Он блаженно кромсал своё лицо осколком битого зеркала, отрывая целые куски плоти. Они с влажным призвуком шлёпались на пол. Голодные собаки, что сидели в комнате Мейсона в клетках, учуяв запах крови, нервно забили хвостами о железные прутья. Доктор подошел к ним и отодвинул щеколду. Собаки кинулись на мясо, прожорливо поглощая его в недра своих пустых, сведенных голодом животов. Мейсон смотрел на это, умиляясь. Собаки жадно слизывали кровь с пола и с его рук, когда он вновь и вновь щедро отрывал от себя куски плоти и протягивал им. А когда плоть закончилась, Мейсон повернулся к доктору, пытаясь улыбаться, но улыбаться было уже нечем. Он был так доволен собою. Он никогда не чувствовал себя так хорошо и свободно. — Великолепно, Мейсон, — восхищенно произнес Лектер. — Теперь я вижу тебя. Твоё истинное лицо прекрасно. Доктор приблизился к пациенту. Мейсон радостно протянул к нему руки. Это был момент истины, момент признания, момент любви. Петля была быстро накинута на шею. Лектер поднял Верже на руках чуть выше человеческого роста; Мейсон почувствовал, как он взлетает к небесам, затем доктор резко опустил его вниз. Тело забилось в асфиктической агонии. Произошла эякуляция. Затем раздался резкий удар по шее, и хруст позвонков. Мейсон больше ничего не помнил, а то, что было, потом он наглухо удалил из своей памяти. После случившегося прошло много времени. Были и бесконечные операции, и удушающая депрессия. Его тело навсегда потеряло чувствительность и подвижность, а лицо — плоть. От былой красоты и великолепия Мейсона Верже остались лишь воспоминания. Теперь он действительно соответствовал тому монстру, который раньше составлял его нутро, но был так старательно замаскирован ангельской внешностью. В этом Лектер оказался прав. Но осознавать себя художественным творением рук безумного мастера Мейсон не хотел и не мог. Вначале он ещё таил надежду, что лечение ему поможет, да к тому же доказать вину Лектера оказалась весьма проблематично, коварный злодей всё рассчитал. Потом он ждал, что Лектер придёт к нему. Он наивно (впрочем, как и все ослепшие от страсти люди) полагал, что теперь, выполнив все условия доктора, заслужил его снисхождения и внимания. Но когда этого не случилось, Верже озлобился на весь мир. К тому времени доктор уже предстал пред судом за свои «зверства» под громким именем «Чессапикский потрошитель». Мейсона этот факт не то чтобы позабавил, скорее удивил, но отчего-то заставил задуматься о некой схожести между ним и доктором. В отчаянном порыве мщения Верже предпринял более двадцати попыток подкупа персонала для убийства Лектера. Он посылал ему письма с угрозами и ядом. Увы, всё тщетно. Почту Ганнибала тщательно проверяли. А потом Мейсону стало тоскливо. Он понял, как сильно скучает без доктора. Он не осмелился бы ещё раз ему написать, особенно после того отвратительного письма, что он сочинил в порыве явного безрассудства. Он с одержимостью больного начал скупать всё, что было так или иначе связано с Лектером. Некоторые вещи из жизни доктора он одобрял, некоторые не понимал. К его непониманию относилась также Кларисса Старлинг — пассия Лектера. «Почему она?» — который раз задавался вопросом Мейсон. Ничего примечательного. Простое лицо, рыжеватые волосы: совершенно обыкновенная бабёнка. Он ждал большего. Но, тем не менее, именно она была изображена на той картине, где женщина сидела, склонив голову, у пустого креста. Именно с ней доктор начал говорить в спецбольнице. Именно ей он начал помогать в запутанном деле маньяка Буффало Билла. Именно её страхи он начал выпытывать. Именно она заинтересовала его. Почему она, почему не он? Почему не он, готовый валяться у его ног, готовый ради него на всё?! Мейсон в сотый уже, наверное, раз заставлял прислугу включать себе пленку с записями беседы доктора Лектера и Клариссы Старлинг. Когда он слышал её голос, то чувствовал уколы ревности и ненависти к доктору, но стоило раздаться «его» голосу, как Мейсона охватывала блаженная истома, и он снова готов был любить всех на свете. «Вы чувствовали близость с доктором, когда говорили с ним в больнице через стекло? — спрашивал он в своём воображении Клариссу Старлинг вновь и вновь. Молчание в ответ. — А я вот чувствовал его, когда сдирал кожу с лица».