Осознавая монстра

Затеряться среди папарацци было легко. Видеть с близкого расстояния ту, что когда-то вошла в его мир и оставила интерес — бесценно. Ганнибал глубоко вдохнул. С неописуемой жадностью он пожирал глазами её тело, лицо, её взгляд, самую её суть, воздух вокруг неё. Налетевший ветер взмахнул её волосами. Они взметнулись вверх, и до обостренного обоняния донёсся запах, нежный, по сей день словно у ребёнка. Этот запах мгновенно смешался с образом, что всплыл в голове, образом той Клариссы, что запомнилась идущей по слабоосвещенному коридору психиатрички. Его девочка... Она осталась прежней — волшебным видением чистоты, красоты и наивности, которое внезапно объяло и согрело погасшую душу в холодном мире человеческих нечистот. Духи и шампунь, запах пота, запахи других людей, машин и улицы — ничто не могло перебить для него её запах. Он был самым различимым в пёстрой веренице, как запах розы посреди многообразия запахов скотного двора. Однако наслаждаться им, при этом будучи увлекаемым галдящей агрессивной толпой, было сложно. Изобразив на лице разочарование и даже ругнувшись для приличия, якобы от того, что села батарейка на фотокамере, Лектер быстро вынырнул из толпы. Его манипуляций никто не заметил, но сам доктор увидел нечто очень интересное. Неподалёку у тёмной машины тёрлось двое амбалов. «А вот и компания Мейсона, — подумал он про себя. — Но эти две тупые рожи нужны только для простой слежки и грубой силы. Должен быть и спец. Где же нюхач?» И тотчас в подтверждение этих мыслей к амбалам подошёл маленький рыжебородый очкарик. — Батюшки, Дёмлинг собственной персоной! Ганнибал развеселился. Мейсон взял себе в помощники одного из самых дурных его бывших коллег. Мало того, что у Дёмлинга была просто невероятно раздутая мания величия, так ещё вдобавок он страдал от разного рода сексопатологий, но, видимо, это-то и привлекло в нём Мейсона — так сказать, рыбак рыбака. Лектер вспомнил, как профессор приходил к нему в больницу, вспомнил и что сказал ему, и то, как Дёмлинг в слезах бежал к выходу. Совсем слабым оказалось самообладание у профессора-рукоблуда. — Мда, Мейсон. С такими помощниками ты найдешь меня, только если я сам этого захочу. Лектер сел в машину, краем глаза наблюдая, как профессор Дёмлинг напряжённо глядел в толпу. Лицо последнего покрылось крупными каплями пота. Отвернувшись от него, доктор два раза моргнул, запечатлевая увиденный сегодня образ Клариссы Старлинг во Дворце Воспоминаний. Малышка Старлинг, она до сих пор манила как тёмная вода колодца, которую нельзя зачерпнуть рукой. Такие люди-колодцы были для доктора Лектера, как роскошный ужин для гурмана. Это печально, но большинство людей нельзя было даже назвать водоёмами. Лужи — не больше. Ступи ногой, не заметишь. Чуть пригреет солнце, и их нет. Словно люди застыли, забыли что такое жизнь, и перешли в прямом смысле к скотскому существованию. Лектер был уверен, что черпать из колодца Старлинг можно было сколь угодно долго. Почему-то вспомнился их старый разговор с леди Мурасаки. — Ганнибал, тебя не пугает твоя жестокость? — Пугает, леди, но не пугает ли вас чёрная вода в глубине колодца? Не пугает ли вас то, что и вы способны на многое из того, что люди называют «аморальным»? Что таится за холодной вежливостью вашего лица? Леди замолчала. Ни единый мускул не дрогнул на её красивом и без того маловыразительном азиатском лице, но Ганнибал понял, что внутри она очень напряжена. — Ганнибал, ум человека действительно подобен колодцу, и вода там темна и загадочна, но стоит вытащить её на поверхность, и она становится прозрачной. Мы все рано или поздно обличаем то, что скрыто в нас. — Значит ли это, что априори некоторые люди жестоки и необузданны? — Нет. Человек всегда выбирает, быть ему жестоким или нет. — Умереть или выжить, — вставил Ганнибал, буквально пронизывая взглядом собеседницу. — Возможно и так. Ганнибал, война закончилась, теперь надо жить миром. — Тогда ответьте мне, леди, сможет ли пересохший колодец вновь наполниться водой, если лить в него воду сверху из ведра? — Знаешь, Ганнибал, во время засухи многие реки пересыхают, как и колодцы, но стоит вернуться дождю, и они снова полны. — Нет. Это не про меня. Такие люди — как пересохшие реки или ручьи — сезонны. Их настроение меняется, как ковыль под порывами ветра, поскольку в них самих нет силы. Моя же сила происходит от моей веры. — Во что же ты веришь, Ганнибал? — Я верю в то, что Бог умер. Леди Мурасаки ничего не ответила ему. Она склонила голову с тихой печалью. Губы её едва заметно дрогнули, а руки скрылись в рукавах кимоно, словно обратились в крылья белого аиста. Теперь-то Лектер точно знал, что люди от природы своей и грубы, и жестоки, и что во многом человек — это всего лишь скотина на двух ногах, но то, что давало человеку имя человек, лежало в другой плоскости. Изучение этой плоскости и было делом его жизни. И в этой связи Старлинг он смело мог называть человеком. Он позволил их отношениям замкнуться, ведь между всеми людьми замыкаются своеобразные круги. Разные, порою нелепые, но они или случаются, или нет. Их круг был замкнут и не разорван до сих пор. «Люди скажут, что у нас роман». В тот далекий тясяца девятьсот... , когда она пришла к нему в Мемфис, что он быстрее почувствовал? Звук её осторожных приближающихся шагов, её запах или её взгляд, пронзающий его спину? А может быть всё вместе? Ему показалось, словно её чужая и далекая аура, так не похожая на его собственную, нежно и осторожно прикоснулась к нему. «Добрый вечер, Кларисса». Её робкие угловатые движения, её сконфуженная улыбка. Он не видел их, по-прежнему сидя спиной, игнорируя её, но он ощущал всё, он чувствовал все её движения, и такое с ним было впервые. Отчего-то именно с ней у него образовалась эта весьма специфическая тонкая связь. Но он ещё не был готов простить Кроуфорда, не был готов простить её. Он был весьма и весьма настроен услышать слёзы отчаяния. Он резко заметил ей: — Джеки послал вас в последний раз подлизаться ко мне? — Нет, я пришла по собственной воле… Эти слова прозвучали настолько обречённо, что он не выдержал и обернулся. Она выглядела жалкой, подавленной, разбитой, невыспавшейся, но стояла со взглядом, наполненным отчаянной мольбой. Мольбой не за себя… Холодной зимой сорок пятого один мальчик тоже молился. Он так искренне молился… не за себя, за сестру, но Бог не захотел его услышать… Эта сцена, пронёсшаяся перед внутренним взором, на секунду заставила Лектера потерять самообладание. Старлинг могла бы почувствовать это, позволь он молчанию затянуться. — Люди скажут, что у нас роман, — пошутил он зло, и её глаза потухли. Он продолжил втыкать в неё шпильки, как втыкал во всех до неё, только она оказалась не такой, как все. Терпя боль и унижение, она продолжала тянуть из него заветное слово. Спасение Кэтрин для неё было делом не долга, но жизни, и разгадка тайны её стремления лежала в том самом страшном детском воспоминании. Её рассказ до сих пор потрясал его. Ягнята — божьи агнцы, непорочные жертвы. Она — спаситель ягнят. Она совсем не такая, как они, как он. Она не проронила на похоронах отца ни звука, поэтому крик ягнят — это её не родившийся крик. Крик ягнят — это её страх смерти. Чтобы спасти себя от еженощного кошмара — она спасает других. ФБР, служба, мундир, оружие — это вовсе ни честолюбие, ни побег из трущоб. Это то единственное, за что она цепляется, что, как ей кажется, поможет ей забыть пережитую боль, сделает её сильной. Спасая других, она спасает себя. Да, странно было ожидать от неё такое: застрелить женщину с ребенком на руках! Суматоха, поднявшаяся вокруг этого дела. Журналисты, словно на пики поднявшие её тело в эти дни. Для неё это всё не важно. Она сама распинает себя на кресте собственных понятий морали и чести: ненавидит, проклинает, кусая руки в кровь. — Моя маленькая очаровательная Старлинг, когда же ты поймешь, что молчание ягнят — великий обман, иллюзии, кажущиеся реальными, ложь самому себе. Они разрывают твоё бедное сердце и ты страдаешь, сгорая от тяжести мучений. Но ты всё никак не поймёшь — ягнята всегда будут кричать, убегай, не убегай. Жизнь всегда будет крутить этот сюжет по кругу. С этими мыслями доктор Лектер нажал на педаль газа. Выезжая на автостраду, доктор с улыбкой посмотрел в сторону дороги, ведущей к аэропорту. Именно по ней шесть лет тому назад он так лихо катил навстречу свободе в карете скорой помощи. А ещё именно в тот день, когда он проявил нежность в прощании с Клариссой, он испытал квинтэссенцию наслаждения при убийстве охранников. Это было самое странное изо всех его убийств, которое при всей эйфории момента экстаза, словно выбило его сознание на секунду от сна. Очнувшись, он вдруг осознал, что стоит один в камере, измазанный алой свежей кровью убитых им только что людей, и испытывает чувство одиночества. Глубокая грусть растворилась в пустом пространстве. Никогда — ни до, ни после — больше не было такого всплеска чувств. В попытке понять, связанно ли это чувствование с Клариссой, он позвонил ей позже прямо в академию. Её дрожащий голос снова встрепетнул в нём отголоски непонятных ощущений. Ему до сих пор хотелось разобраться в них, потому что до сих пор они были свежи, остры, объёмны и реальны. Наблюдение за Клариссой это только подтвердило и породило страстное, почти чёрное патологическое желание изучать её, но непонятно, для чего. Быть может, чтобы подчинить её себе, и владеть её, как он владел всеми своими женщинами? Быть может, чтобы до конца познать её прекрасную и удивительную сущность и преклоняться перед ней, как он преклонялся перед леди Мурасаки? А быть может, осознавая её чистоту, через её призму увидеть то, каким чёрным стало его собственное нутро? Хотя, если задуматься, чёрным относительно чего? Весь этот мир вымазан чёрной краской от и до, и если кто-то в этом сомневается — значит, с его глаз просто ещё не успели слететь иллюзорные радужные очки. Наш мир состоит из одних пороков. Он живёт по правилу один поедает другого. И в этом мире он — Ганнибал Лектер стоит на вершине этой цепочки питания. Он — идеальный хищник, он человеческое совершенство — высшая ступень эволюции, а существа вроде Старлинг: алогичные, борющиеся и цепляющиеся за какие-то невидимые духовные грани — это необъяснимое с точки зрения рационализма отклонение. Конечно, Ганнибалу хотелось, чтобы глубина колодца Старлинг была бескрайней, в противном случае девочка не станет для него отличаться от куска мяса, пусть убежденного, пусть морального, пусть волнующего, но куска мяса, которое он приготовит, без сомнения, мастерски. Да, в прошлом он говорил ей, что не собирается наносить визит, ибо мир с ней прекраснее. Но по сути он и не стремился вновь вступать в диалог. Только посмотреть издали. Хотя события так стремительно менялись, что доктор Лектер уже не мог говорить за следующий день.

***

Мейсон сердился. Это можно было слышать по тому, как он плохо выговаривал те буквы, которые ещё мог произносить. — Везде, просто на каждом сантиметре я расставил своих людей: в аэропортах, на вокзалах, у дома этой сучки. Дёмлинг, вы сказали, что это должно сработать, так почему не работает? Я уже устал выкидывать баснословные суммы в пустоту! — Простите, мистер Верже. Мы следили очень тщательно. Я все ещё думаю, что он должен появиться. — Должен, должен. Я начинаю очень сильно сомневаться в вашем плане, Дёмлинг. Я вам напомню, что я нанял вас потому, что Лектер уже три раза уходил от моих преследователей, а это были профессионалы высшего класса. Год назад они вышли на него в Лионе, так он, не мешкая, отправил на тот свет одного из самых лучших моих частных детективов. Вы здесь для того, чтобы мои люди могли подобраться к Лектеру незаметно. Но не для того, чтобы водить меня за нос! У вас остался месяц. Моё терпение иссякло. И вам лучше начать молиться, чтобы Лектер все-таки появился. В телефоне раздались гудки. — Номер Крендлера, — громко приказал Мейсон, и система начала звонить указанному человеку. — Да, — ответили на том конце. — Пол, у вас теперь новые распоряжения относительно Клариссы Старлинг.