Невеста поневоле

Время утекало сквозь пальцы. Оборачиваясь назад, Драко понимал, что прошли еще два месяца. Он невольно приходил к мысли, что это самая тихая и, может, даже счастливая пора в его жизни. Гермиона ему действительно нравилась и, может, даже больше, чем нравилась, но он молчал об этом. Он чувствовал себя сопливым пуффендуйцем, но ему нравилось просто проводить с ней время: смотреть, как она смеется, слушать ее рассказы о происшествиях. Их свидания всегда проходили стандартно для них, но это ему и нравилось. Ему нравилось, каждый раз выходя с работы, брести с ней в какую-то кофейню, брать кофе на вынос и гулять по городу. Он понимал, что это Гермиона Грейнджер, и все-таки ему нравилось ее отношение к деньгам — они ее не волновали ни капли. Она, пожалуй, даже брезговала ими, и вся мишура, которой дорожили многие знакомые ему великосветские девицы, ей претила. Его почему-то это успокаивало, хотя он знал, что она все-таки Гермиона Грейнджер и сейчас с ним далеко не из-за этого. Их отношения казались ему в высшей степени странными. Ну, по меркам общества — точно. Они никогда не ходили за руку, не обнимались и не целовались, по крайней мере, прилюдно. Но она ежедневно у входа в подъезд награждала его неизменным и легким поцелуем, перед тем как уйти. И все-таки Драко Малфой должен был признать, что это не симпатия, и даже не привязанность. Нечто большее, что даже его самого смущало, как наивного мальчишку. Однако время шло, которого у Драко было не так много. Он понимал, что еще немного и начнутся обещанные приступы. И он понимал, что пора подходить к самому важному шагу, от которого зависит его жизнь. Смотря на купленное обручальное кольцо, Малфой знал, что портить ее фамильными перстнями он не будет. Она слишком чиста для той грязи, какую видели эти драгоценности. Захлопнув коробочку, Драко поспешил к ней. После работы они решили зайти в кофейню, однако по обыкновению взяв кофе на вынос, они решили присесть за столик на улице. Погода стояла прекрасная, закатное солнце приятно пускало последние лучи. Гермиона что-то рассказывала, иногда посмеиваясь, а Малфой просто наблюдал за ней. — Грейнджер, — еще одна дурацкая привычка, от которой он не мог избавиться. Ему редко удавалось называть ее «Гермионой», но в столь родное «Грейнджер» он вкладывал всю палитру чувств, — выходи за меня, — это прозвучало как бы невзначай, почти небрежно, но возымело должный эффект. Гермиона на секунду замерла с поднесенным к губам стаканом. Отставив его, удивленно посмотрела на него. А сердце предательски пропустило удар, а потом зашлось. Он нравился ей и даже очень. Она никогда бы не подумала, что скользкий, едкий Малфой может вызывать у нее такие чувства. Но теперь, смотря на него, она понимала, что Рон и рядом не стоял со всеми своими правильными и благородными качествами. И она даже не силилась понять, чем он ей нравится. Гермиона принимала это постфактум. — Что? Она была напряжена. Глаза ее были полны серьезности и, кажется, она даже судорожно сглатывала ком, подкативший к горлу. Знала бы Гермиона, что сейчас испытывает он. Драко был по-прежнему спокоен, сдержан, уверен. Но ему сначала казалось, что холодно, потом — что жар обдавал нещадной волной. Позволь он проявиться всему этому внешне, и это можно считать крахом всей его жизни. Не сводя с нее пристального взгляда, он достает из кармана брюк коробочку, раскрывает и ставит на деревянную столешницу. Хотя бы ради реакции Гермионы это стоило сделать. Она переводила ошарашенный взгляд с кольца на Драко и обратно. Но внезапно Грейнджер на глазах изменилась: лукавый прищур, губы растянула хитрая улыбка, а поза так вообще ничего хорошего не предвещала. — Малфой, — она поддерживала его в этой излюбленной привычке, правда, по большим праздникам, — есть же причина, по которой я должна согласиться. Он прищурился, приподнимая бровь. Да она издевается! Гермиона же сидела не пряча улыбки, все это у нее вызывало чувство непозволительного и абсурдного счастья. — Ты мне небезразлична, — цедит он, проклиная ее за то, что она такая дотошная. Это и так сейчас было выше его возможностей. Сейчас он перешагнул через себя, следующее, чего она может добиться, сломает его к чертям собачьим. — Нет, Малфой, это не причина, это повод. Он поджимает губы и, несмотря на всю романтичность ситуации, холодно смотрит на нее, практически с поволокой безразличия. А потом ткнув в ее сторону указательным пальцем, говорит: — Грейнджер, даже не надейся! Она практически смеется, смотря на этот поистине детский протест. Успокоительно чуть потрепав его по плечу, Гермиона произносит: — Я не настаиваю, но и я предпочитаю подумать. После чего встает из-за столика и удаляется. Их отношения в высшей степени странные, но все-таки у Малфоя, так и оставшегося смотреть ей вслед наедине со своими чувствами, в голове проносится: «Я люблю тебя, Грейнджер»

***

И все-таки она согласилась. Спустя три дня решительной невозмутимости Малфоя, она сдалась. Надо сказать, они друг друга стоили. Исподтишочничали, подкалывали — казалось, им без этого не жить. И Драко никогда не думал, что Грейнджер станет такой. Такой, какая ему была нужна. И в этот раз все было по канону: объятия, поцелуи и все прилагающееся по списку. Но прошло время, и в душу Малфою закрался противный, скользкий червяк. Он медленно елозил внутри, доставляя ощутимый дискомфорт и забыть о нем было нельзя. Это была вина. Когда Гермиона выбирала пригласительные, цветы, он смотрел на нее и понимал, что не может поступить так. Его разум твердил, что это идиотизм чистой воды, ведь она отвечает ему взаимностью, она действительно счастлива, и при этом он не использует никаких заклинаний, зелий и прочего. Это искренно, и он должен держаться за это. Но она должна знать. Это походило на сцену из идиотских мелодрам, когда происходит переломный момент всего сюжета. Он всегда осуждал эту предсказуемость. Но он решил сказать, несмотря на то, что она не из тех, кто спокойно отреагирует, похлопает по плечу, чмокнет в щеку и забудет. Пожалуй, он бы даже не обратил на нее внимания, будь она такой. — Гермиона, — однажды позвал он ее, набравшись смелости, — я должен вскрыть все карты. И он рассказал. Все до мельчайшей подробности. И ему поистине было больно видеть то, как сменяются ее эмоции на лице: он видел усмешку вначале, потом недоумение и попытку найти оправдание такой неудачной шутке, отрицание, а потом боль. Ей было больно настолько, что ее самообладания не хватало ни на что. Гермиона была обескуражена, она смотрела в виноватые глаза, и тело окатила неприятная волна, сжимающая органы. Злость медленно поднималась, доходила до апогея кипения. В глазах появилась сталь, для нее редкая. Гермиона пронзительно смотрела на него не в силах сказать что-либо. В голове набатом звучало одно слово — «предатель». — Вон, — тихо, на грани шепота, сказала она, — уйди вон. Он не посмел ее ослушаться или начать оправдываться. Для него это было низко — устраивать скандалы, тем более так. Драко понимал, что его вина и ему за нее расплачиваться. Выйдя из подъезда, он все-таки не ушел. Облокотившись на фонарь напротив ее окон, он наблюдал за ней. За тем, как отчаяние ее поглощало, как она постепенно выходила из себя. А Гермиона чувствовала, что она на грани. Ее злость наполняла ее как чашу и уже выливалась через край. Она была зла так, что по ее шкале от одного до десяти, ей казалось, что отметка улетела далеко за пятьдесят. Она распылялась на него, на свою глупость и доверчивость, и в сумме это давало такой уровень непосильного гнева, что казалось, будто из нее прямо сейчас искры посыпятся. Она прошла на кухню и, стоя у раковины, раздумывала, а не поразбивать ей к чертовой матери всю посуду? И тем не менее, к этой всей палитре злобы примешивалось еще одно. Сейчас по сравнению с другими оно было настолько слабым, даже хлипким, но все равно Гермиона четко его ощущала. Чувство, которое сначала стало для нее оплеухой, выводящей из транса. Чувство предательства. Она действительно чувствовала себя преданной. Ее внутренний голос говорил: «А чего ты ожидала? Это ведь Малфой! Скользкий, мерзкий хорек! Ты так наивно надеялась, что он изменился? И изменился ради тебя? — тут голос презрительно хмыкал и как приговор произносил: — Дура, набитая ты дура, Грейнджер!» Гермиона ушла в другую комнату, и Малфой решил аппарировать. Грейнджер плюхнулась на кровать и, выдохнув — это был судорожный выдох, отдающий вновь нарастающей злобой, — прикрыла глаза в надежде на сон. 

***

— Малфой! — тянет знакомый голос из-за спины. — Ликуй! Я вернулся. Забини предстал перед другом, который сидел в кресле, апатично взирая на него. Бутылка вина, которая покоилась у него в руке, с глухим стуком оказалась на столике. Блейз уселся в напротив стоящее кресло и с укором заметил: — Знаешь, если бы ты хотя бы сделал вид, что твоему счастью нет предела, мне было бы приятно. — А мне было бы приятно, если бы ты не пропадал на недели и не предупреждал, — парировал Малфой. — Ты хуже моей мамочки, та хоть следит за мной, но ей плевать где и как я шатаюсь. Главное, чтобы это было не особо громко и не особо плачевно для репутации семьи. Ну да ладно, — он махнул рукой, откидываясь в кресле. — У меня есть прекрасные для тебя новости. Драко кинул на него короткий взгляд и снова перевел на камин. — Ну, излагай. — Я побывал в Италии, вот тебе презент, кстати, — он постучал по стеклянной бутылке пальцем. — А мотался я туда не случайно. Я узнал, что существует метод так называемого обмана магии или смерти, в зависимости, чем связано, но не суть. Принцип работы один. Было видно, как Малфой напрягся. К его горлу подступил ком, и он с трудом сглотнул его, полностью обращаясь в слух. А Забини тем временем продолжал: — Существует способ остановки сердца с помощью магии. Произносишь определенное заклинание, и вуаля — клиническая смерть, которая должна длиться около пяти минут, после чего человека необходимо вернуть к жизни с помощью контрзаклинания. Все довольно просто и должно быть достоверно. Это я узнал у одного шамана. Он практикует вербальную магию, входит в транс, курит травку, жжет травку — ну в общем, как все шаманы. Мы попробуем? Я договорился с ним об этом… сеансе. Блейз Забини, когда нашел выход из положения бедного и несчастного Драко Малфоя, считал и предвкушал, что тот будет прыгать от счастья, и это, учитывая его далеко не такой живой характер. Он представлял, как снова будет тем, кто вытащит его задницу из передряги. И может быть, он мог подумать и о чем-то еще, но только не о том, что услышал. — Нет, — это прозвучало так резко и жестко, что Блейза даже встряхнуло. — Что, прости? — Забини наклонился к нему, приподнимая брови. — Я сказал — нет, — вновь повторил Драко, даже не глядя на друга. Голос Забини изменился. Он стал подозрительно высок. — Это с чего вдруг, позволь полюбопытствовать? Малфой явно не был настроен объяснять свое абсурдное решение, и Блейз посчитал это зеленым светом к старту. — Малфой, не доводи до греха! С твоим депрессивным, пессимистичным, фаталистическим отношением к себе и к жизни в целом, боюсь, на Рождество мы тебя уже не увидим, — вскинулся он, разворачиваясь к Малфою. — Ты меня, конечно, извини, но на что ты рассчитываешь? Я знаю, что ты сделал ей предложение — успел на вечеринку, так сказать. Кстати, это было самое отвратительное и непродуманное предложение, но тем не менее искреннее. Она его приняла, но ты решил, что теперь нужно рассказать правду. Чем это все закончилось? Большим и громким разрывом. Не получилось то, что ты задумал. Теперь есть реальный и адекватный шанс остаться на этом свете, а не отправиться к горячо любимому тобой Мерлину. Если тебе так хреново без нее, что жизнь не мила, стоит лишь заручиться поддержкой будущих лет и добиваться ее хоть до умопомрачения. Напомнить тебе, что осталось около месяца перед тем, как ваше величество посетят адские боли, судороги и все прилагающееся по списку. Пойми, даже мысля примитивно и меркантильно, ты знаешь, что ты — слизеринец, а роль святого или рыцаря на белом коне нам не принадлежит, оставь ее на попечение наших доблестных гриффиндорцев. Малфой слушал внимательно и удивлялся тому, насколько сейчас был серьезен Забини. Его легкий и веселый нрав редко можно было превратить в нечто такое жесткое в оборотах и фразах. И с Драко он никогда так не разговаривал, это возымело свой определенный эффект, но соглашаться на шамана он был не намерен. Ни слова не говоря, он трансгрессировал, оставляя друга наедине со своим праведным гневом. Откупорив бутылку, привезенную в подарок, Блейз посмотрел на то место, где минуту назад стоял Малфой. Сделав глоток и подержав вино во рту, ощущая его терпкий и бодрящий вкус, он словно в утверждение своих мыслей закивал. — Идиот! — произнес Блейз, посматривая на огонь. — Я все равно своего добьюсь. А Малфой трансгрессировал на свое излюбленное в последнее время место возле фонаря. Он мог час или два стоять и наблюдать за ней. Прошло около недели, но ситуация не отпустила ни одного из них. Гермиона стояла за столом у окна и что-то шинковала. По лицу струились слезы. Тонкие дорожки рассекали щеки, и она аккуратно поднимала руку с ножом и вытирала глаза, после чего снова со всем усердием принималась за резку. Малфой окончательно пришел к мысли, что ей будет лучше так. Она переживет и забудет, он был уверен. Но Драко Малфой, по-видимому, плохо знал своего друга, который строил свои планы на его жизнь.