Земляничные поля

Саймон ходил по своей комнате, тихо подпевая музыке, что доносилась из колонок телефона. Она казалась очень знакомой и почему-то вызывала приятные и спокойные чувства, отчасти даже провоцировала тело немного пританцовывать. Переступая с мыска на пятку, он обхватывает импровизационную партнершу за талию и, покачиваясь с ней из стороны в сторону, доходит, таким образом, до стола, садится и смотрит в большое окно напротив. «Oh my darling, Clementine, you were lost and gone forever. Dreadful sorry, Clementine», облизнув губы, закончил он подпевать и провел пальцами по застывшей масляной краске. Саймон рисовал, когда ему хотелось чем-то себя занять или быть может просто успокоиться. Сейчас, раздумывая над словами Адриана, он хотел и правда понять, что может поддержать в нем равновесие, если его спокойствие и крепость духа пошатнется. Достав небольшой черный блокнот, он читает различные заметки, сделанные им в свое время, пока он жил ещё один. В основном, там были какие-то цифровые комбинации, значения которых он сейчас не понимал и не знал, однако, нельзя сказать, что они волновали его. Разве только потому, что он их не знал. В потере памяти было множество плюсов наряду с минусами – многое Саймон открывал для себя впервые, а многое не помнил, и казалось ему порою, что оно и к лучшему. Перелистывая листы, иногда Саймон встречается с именами и номерами телефонов, но что-то останавливает, когда он думает, не позвонить ли туда. Хотя некоторые номера обведены, а напротив одного даже стоит сердечко, так что Росс краснеет и чувствует себя так, словно бы он какая-то школьница. Но звонить кому-то с сердечком напротив телефонного номера и говорить: «Здравствуйте. Вы не подскажете, кто вы?», будет совсем неуместно. А вдруг это его несостоявшаяся невеста или ещё чего похуже? В последнее время в голову Саймона приходили самые странные, а иногда и пугающие мысли. Естественно, что мысли у него были разного толка, но по большей части размышления имели не слишком приятный характер. Особенно, после того, как Росс додумался заглянуть под повязки на травмированных пальцах. На большом пальце ноготь был тоненький и кривой. Хорошо подумав, Саймон понял, что ноготь у него там отсутствовал некоторое время, и это испугало его ещё сильнее. Где он потерял столько ногтей и почему? «Почему?» - был самым частым вопросом, который задавал себе Саймон последнее время, потому что ответов было в разы меньше, чем вопросов. А от этого получались ещё вопросы. В моменты страшного дискомфорта Росс предпочитал выбрасывать все мысли из своей головы. Поставить мольберт, расположить там подрамник, натянуть холст и попытаться что-то нарисовать. Глядя на свои пальцы, что слегка сжимают ручку, он записывает в блокнот: «1. Рисование. 2. Чтение. 3. Музыка» Отложив ручку и закинув ногу на ногу, Саймон принялся очень напряженно думать, что ещё ему помогало в трудные моменты. Родители? Но это будет как-то странно писать, ведь самому Саймону показалось, что речь идет о предметах неодушевленных, пусть и говорилось про друзей, которых у Росса не было, по крайней мере, на данный момент; ему отчего-то казалось, что записывать надо по большей степени именно предметы или какие-то занятия. - Саймон, дорогой, спускайся ужинать! - внезапно раздавшийся голос матери прямо-таки оглушил Саймона, который сидел в какой-то прострации. Глянув на наручные часы, он удивился тому, что сегодня ужин вышел раньше. Но Росс знал, что готовит, так или иначе, не сама мама. Может, у кухарки сегодня какие-нибудь дела, или отец приехал раньше? - Конечно, мама. Я уже спускаюсь. Поднявшись, он выдохнул и посмотрев в мягкое красноватое марево, которое затянуло небо своими цепкими пальцами. Саймон нерешительно улыбнулся, словно бы, между прочим, и спустился вниз, прикрыв за собой дверь в комнату.‏ * Приятная музыка играла из колонок: честно говоря, это был лишь набор звуков, и приятный женский голос слова скорее читал, нежели пел. Саймон проснулся сегодня почему-то очень рано: его сон был нервным и неспокойным. Он чувствовал воду, как она затекает за шиворот, душит и хоронит под собой. Она тянула его вниз, и там, снизу, раздавался приятный женский голос. Он вещал спокойно и вызывал болезненные, до слез, ассоциации. В пять тридцать Росс свалился со своей кровати весь в слезах и в поту. Его сердце билось, словно пташка, попавшая в цепкие когти кошки-хищницы. Поднявшись, он стер руками капли пота и посмотрел на себя в зеркало. Что-то ему в этом зеркале показалось знакомым и он, словно бы по инерции, подошел и постучал пальцем. Вслушиваясь в звук, Саймону вдруг почувствовал, что ему не по себе. Все тело передернуло, будто Зевс запустил в него одну из своих молний, а поскребывание какими-то птицами подоконника заставило вспомнить известную скульптуру, где Зевс сидит на троне со своими молниями в одной руке и орлом в другой. «Странно оно как-то», сказал про себя Саймон и пошел в душ. Однако, как только ему удалось ополоснуться, он снова лег спать. Хоть вскочил с кровати он самостоятельно, но так же быстро заснул, как только влажная голова коснулась подушки. Натянув одеяло на обнаженное мокрое тело, Росс почувствовал, как сознание утопает во сне, а встающее солнце совсем не мешает отдаться в объятия Морфея. Ему снится, как он идет по длинному коридору с масляной лампадкой в руках. Потолки уходят куда-то вверх, так что ни конца, ни края их не видать. Все искажено, словно обратной перспективой. Его шаги чем-то заглушаются, он как будто идет по мягкому ковру или очень высокой траве. Колыхание не слышно, хотя огонек подрагивает от невидимого ветра. Картины на стенах смотрят с просьбой, мольбой. Некоторые с неодобрением. Там он видит и картины, которые висели на стенах в кабинете психотерапевта. Девушка с картины тянула руки и просила помочь, в безмолвии разевая свой рот, который причудливо искажался от игры света. Саймон останавливается напротив двери. Тяжелые дубовые двери выглядели очень прочными, а Саймон на их фоне казался таким крохотным, что в какой-то момент ему захотелось обнять себя и подбодрить. «Саймон, все хорошо! Ты большой мальчик», хотелось сказать себе, но вместо этого глаза поднялись выше в поисках дверной притолоки и столкнулись с картиной, которая казалась очень знакомой. Но показана она была не полностью – её верхнюю часть поглотила непроглядная тьма. Все, что мог увидеть Росс, был человек, который накинув себе белую тряпку на голову, куда-то бежит, а куда? А он и сам, наверное, не знает. Рука коснулась дубовой двери и толкнула её вперед. Открылась она на удивление легко, внутри стоял легкий флер табака и более тяжелый, оттеняющий, запах древесины. Первые звуки родились из камина. Когда Саймон прислушался, то раздалось стрекотание в камине, где огонь плотоядно пожирал сухие дрова. Странно, говорит себе Росс, ведь по запаху дрова мокрые. В двух креслах он видит силуэты. Один побольше, а другой поменьше. Ему кажется, что их голоса он где-то слышал: приятный женский, совсем как тот, что звал из толщи воды; а второй мужской, который казался очень знакомым. Его сон прервался, когда Саймон двинулся ближе, чтобы осветить сидящие в креслах фигуры. «Адриан», вдруг пришло откровение, как только он поднялся с постели. Этот голос принадлежал его терапевту. * Завтрак прошел для Росса очень напряженно. Смысл сна он не понял, но записал его и подумал, что можно будет посмотреть в соннике, что бы это все могло означать. Дома не было никого, но на столе он нашел записку от отца: «Саймон, сегодня приезжают твои братья. Будь добр – встреть их и покажи им их комнаты. Вот ключи», написанное аккуратными буквами предложение занимало не больше половины всего пространства. Взяв металлические ключи, погладил их пальцами в повязках и погрел в руке. «Братья? У меня есть братья», удивленно сделал он вывод для себя и взял свою чашку кофе с собой наверх, где собирался прочитать журнал, который мама принесла ему позавчера. Последний выпуск «The Studio» аккуратно лежал на столе. Саймон прошел по комнате сначала до стола, потом по диагонали в другую часть комнаты и попрыгал на месте. Ему явно не хватало движения.‏ Но глава семьи был непримирим: Саймону не стоит покидать территорию их дома без надобности, вроде посещения врача. Лишний раз их сыну незачем гулять одному по Лондону после таких серьезных травм, тем более что он ничего не помнит и вряд ли, если что, самостоятельно найдет дорогу до дома. Во всяком случае, так считал его отец. Саймон оглядел свою почти законченную работу и потер пальцем подбородок. Осталось добавить бликов и, может, удачным решением было бы детализировать платье. Раздумывая над этим, он садится в кресло и берет журнал. Листая страницы, он заинтересованно смотрит на различные статьи. Среди многообразия заголовков его внимание привлекает «Самые знаменитые похищения картин. Топ-10». Пролистнув страницы до нужной, бывший реставратор начинает читать. Прежние знания всплывают в памяти. Знакомые выписки, кажется, что он уже когда-то их читал. О возвращении и похищении Джоконды. Про самое быстро раскрытое преступление, то есть ограбление музея Ван Гога в Амстердаме. Читая известные, кажется, всю жизнь факты, Саймон натыкается на ограбление в аукционном доме. Оно считается нераскрытым. Похищена была картина Франсиско Гойи «Ведьмы в воздухе». Росс чуть не выронил журнал из рук: внезапно среди даты и краткого объяснения он увидел свое имя и фамилию. Оказывается, он пытался помешать грабителям. - Вот оно как, - говорит Саймон вслух и слышит дверной звонок. Судорожно отложив журнал, он подскакивает, убирая ключи, что оставил отец, в карман. Оказавшись внизу, открывает дверь и отходит. Саймон видит двух мужчин лет под сорок, с женщинами. Женами, догадывается он и улыбается немного потерянно. - Саймон! Братишка, ты так вырос! - Хохочет тот, что повыше, потолще и, видимо, постарше. - Отец дома? - О, нет. Он сейчас на работе. Прошу, проходите. Вот ваши ключи от комнат, - Саймон чувствует себя неловко, когда его обнимают, но не прекращает улыбаться в надежде, что это смягчит и сгладит обстановку. Хотя, кажется, атмосфера напрягает только его. Дожидаясь, когда горничная сообщит о том, что настало время обеда, Саймон успел дочитать журнал, переварить тот факт, что он, оказывается, герой! И, обувшись, спуститься вниз. Его братья были головы на две выше его и в два раза шире в плечах, видимо, все ушло на них и Саймону не досталось ни роста, ни массы. Хотя, жаловаться ему и в голову бы не пришло. Если во внешности всех мужчин семьи Россов имелись фамильные черты – синие глаза, крупный нос - то жены братьев были совершенно разными, но обе, несомненно, очень приятными особами. Одна – брюнетка с упругими локонами и алыми губами, в мягком трикотажном платье. Другая – блондинка в круглых Ленноновских очках и в мятой футболке с эмблемой конгресса по медтехнологиям. - У нас авиакомпания багаж потеряла, - объяснила она, заметив на себе его взгляд. - Я слышала о том случае на аукционе, Саймон! Ты такой храбрый, - похвалила его ухоженная брюнетка, и в голосе ее то ли испуг, то ли восхищение. - Спасибо, - сказал он и понял, что ничего не чувствует. Даже толику гордости. - Я знал, что ты проявишь себя, Саймон. Храбрость у Россов в крови, - гордо заявил брат-в-костюме-с-галстуком и улыбнулся вжавшемуся в кресло Саймону. Тому, несомненно, приятно, но такой ажиотаж вызывает у него легкое головокружение. - Мы когда узнали, хотели сразу приехать, но отец сказал, что ты ушел из больницы и никому ничего не сообщил, - сказал толстый рыжеватый брат в клетчатой рубашке. Саймон заметил, что все это время Эндрю держал за руку свою жену и улыбка, намного более мягкая, озарила его растерянное лицо. - О, да. Просто… Я не помню, почему я ушел тогда, - честно ответил он и понял, что все, кажется, уже в курсе его повторной амнезии. - Ничего страшного. Ты все вспомнишь, я уверен, - сдвинув брови, сказал Аллен (брат в костюме). Он, похоже, настроен решительно. - Я на это надеюсь, - ответил Саймон и начал есть, слушая, как братья рассказывают разные истории, и их женщины тоже о чем-то говорят. - Прихожу я домой никакущий вообще, это мы еще в старом доме жили, а мама спрашивает, почему от меня пахнет дымом. «Мы с ребятами листья жгли», - отвечаю я и начинаю смеяться, ох, это было палево. «Какой ты еще ребенок, Эндрю, - говорит мама. – А тебе ведь уже шестнадцать». «Пойду, говорю, с Саймоном мультики посмотрю». Как мы с тобой, Саймон, над этими Томом и Джерри угорали! До сих пор помню. - И Эндрю снова разражается хохотом. - Саймону года четыре было, - поясняет он в направлении своей белобрысой подруги. – Такой ангелочек. Из присутствующих ценителями наркоманских баек оказались только он да Элеонора – но и хохотали они за всех. Аллен неодобрительно поджал губы, Мэри не смогла скрыть улыбку, но из солидарности не рассмеялась. А Саймон старался припомнить, но не вспоминалось ничего – даже как выглядела его детская. За время трапезы Саймон узнал, что оба его брата – банкиры или промышленники. Аллен и Мэри ждут двойню, в то время как Эндрю и Элеонор считают, что им пока рано обзаводиться потомством. Саймон узнает что-то из своего детства и на секунду ему кажется, что он вспоминает что-то. Но в чужих рассказах это выглядит немного иначе. Тем не менее, судить о предвзятости рассказчиков сложно тому, кто до недавнего времени даже не помнил своей фамилии и не знает своего возраста. А спросить-то как-то стыдно. Закончив обедать, Саймон кое-как отказался пойти со своей родней погулять по городу, сославшись на недомогание – у него побаливала голова.