Земляничные поля

Шофер распахнул перед Саймоном дверцу машины. Стоя у окна, Розенфельд проводил уезжающий автомобиль задумчивым взглядом. В памяти его вдруг всплыли воспоминания о не столь уж далеком прошлом: о необременительном весеннем романе. Адриан заканчивал работу – парень ждал его в кафе. Стоял теплый и длинный вечер – маячил перед ними, целый и неизведанный. Можно, конечно, было провести его, как обычно, но погода… - Можно куда-нибудь пойти. - Например в кино. - Например в бордель. - Лучше в бордель, я там не был. - Как не стыдно в твоем возрасте! - А ты, а ты… одет недостаточно экстравагантно. - Да ладно, пошли!.. В бордель! Либо мы его найдем, либо он нас. Они дошли до центра и присели на краешек фонтана, оглядываясь по сторонам. - Ну, куда дальше? - По-моему, мы уже пришли, - сказал Адриан, гадая, подхватит ли его спутник игру. - Ого, да их тут столько! Чего ты меня не предупредил, что ассортимент такой богатый? - Ну! Что ты хочешь? Столица! - Я теперь выбрать не могу… Вон, смотри, как тебе этот, за крайним столиком, в зеленой фуфайке. - Подожди, не могу же я со спины выбирать. Сейчас оглянется… Ну! Ну давай… Ага, молодец. Ну что ж, я считаю, можно брать. - А как ты думаешь, он в комплекте? - Что, слишком много будет? - На первый раз надо чего-нибудь попроще. - Вон тот, из-за угла вышел – достаточно простой? Вот такой они отыскали себе бордель. Он был гораздо здоровее, дешевле и разнообразнее, чем традиционный, - сошлись они во мнении, возвращаясь к вечеру, в лучах заходящего солнца. Развлечение очень психологическое, но дико непристойное. Они с трудом сохраняли хладнокровие, пока добирались до ближайшей постели – в общежитии парня, помнится – или хотя бы до кустов в тупиковом углу двора, на который не смотрело ни одно окно. Где этот парень, куда делся? Уехал за границу, кажется. Рисует там или ставит фильмы, или занимается рекламой. В шкафу Адриана завалялась его рубашка в зеленую и бордовую клетку. Много чего можно рассказать о вещах, которые завалялись у Адриана в шкафу. Люди часто забывали у него что-то свое. И он хранил это с фетишистской бережностью, но невинно, не доставая и не теребя в руках. Потому что ведь и пациенты регулярно что-нибудь забывают в кабинете психолога, и потом важно им это вернуть. Ведь оставив на его территории что-то свое, часть себя, они показали свое доверие. Так клиенты повторяют очень архаичное инфантильное взаимодействие, когда раз за разом выкидывали погремушку из кроватки, а мама слишком скоро устала ее возвращать, не успев убедить их в том, что, когда выплескиваешь свое в огромный мир, это не бывает потеряно. Что мир бережен, а не враждебен. Часы свиданий, часы совместных прогулок, и наполненные и легкие, были не так уж редки в его жизни, но всегда проходили, ничего не оставляя по себе – как вода сквозь пальцы, вода, оставляющая даже руки чистыми. И когда – через не подлежащее предвидению время объявлялся пациент ли, друг – тоже заранее никогда не известно, кто - чувство благодарности от этой неожиданности становилось сильнее. Удача, еще одна улыбка жизни – а не заслуженная награда. Потому что в то время, когда Адриан ее заслуживал, он как раз не думал, что чем-то это ему отольется. Это значит, что он не планировал свою жизнь стратегически и признавал, что не властен над собственным будущим. По безжалостной жизненной логике, такие-то люди и остаются у пустого корыта. Адриан спрашивал владельцев забытых вещей – если удавалось до них дозвониться – что делать с их имуществом. Ответа "делай что хочешь" он не получал никогда. Они вспоминали, расстраивались, вспоминали, как любили эту рубашку, вдруг замечали, как им трудно будет пережить без нее то время, пока они с ней не воссоединятся… Воспоминания получались овеществленными для обоих. Но Владельцы вещей не приезжали – и не расставались с воспоминаниями. А Адриан не расставался с вещами. Не федерал же экспрессом посылать.