Земляничные поля

Учитывая сложный случай, с которым он работает – да и перемену жизненных обстоятельств – Адриан Розенфельд, конечно же, позаботился о хорошем супервизоре. Он выбрал специалистку из Австралии. Во-первых, она стояла у истоков нарративной терапии, во-вторых, с ней он мог попрактиковаться в английском языке. Она оказалась седовласой, румяной хохотушкой. Она долго работала в социальных службах и повидала такого, о чем Адриану даже читать было страшно. Манера говорить и все ее поведение действовало на истерзанное сердце поистине целительно. - Да, это и правда тяжело, - сочувственно протянула она, услышав о его трудностях. – Что ты делаешь, чтобы справиться. - Вообще-то... ничего я не делаю. Просто стараюсь жить как обычно, в первый раз что ли. Мне сорок два года, Нетти, а не двадцать, чтобы переживать по таким поводам. - Ты сейчас не очень счастлив, что в обозримом будущем у тебя с этим парнем ничего не будет, это естественно, чего тут стыдиться. Надрывный оптимизм еще никому не помогал. Адриан вздохнул. - Я просто стараюсь не задумываться. - Будь все-таки внимателен – не уходи от ситуации. Если что-то чувствуешь, обращай на это внимание. Не старайся игнорировать. Может быть, так ты найдешь для себя лучший способ справиться. Переживания ведь вносят в жизнь новые цвета, даже если они не полностью счастливые. - Да. Это точно. - Ты не думал о том, чтобы расширить свою практику? Просто чтобы не зацикливаться. - Да мне и заработок бы не помешал... Как по заказу, к вечеру позвонила Маргарет Макнайт. Не зря Розенфельд после конгресса рассовал свои визитные карточки всем, до кого дотянулся. - Ко мне обратилась пациентка, а я слишком занята. - А как же... профессор Макнайт? - Он тоже занят. И он не берет пациентов с высоким риском суицида. А вы, Адриан, человек здесь случайный, на вашу репутацию суицид не повлияет. - Хорошо, я понял. Дайте ей мои координаты, конечно. В свободное время Адриан отвечал на своей страничке на вопросы людей, которые нуждались в психологической поддержке. Особенно проникновенно он писал подросткам, которые страдали от неразделенной любви. Четырнадцать лет или сорок, какая разница! Невзаимная любовь – в принципе та же самая. * Ночью Адриану приснилось, что он гладит Саймона по голове. Проснувшись, он даже не мог сразу взять в толк, где он и с кем, а когда понял, что один, то почувствовал глупое разочарование. «Хорошо, ничего похуже не привиделось, - подумал он, окончательно приходя в себя. – Смогу ему в глаза смотреть». Следующего сеанса было ждать два дня. Дома, в Германии, одна клиентка поместила благоприятный отзыв о работе Адриана на специальном форуме анорексичек. Нашел он его только задним числом, когда стал недоумевать, почему к нему косяком пошли эти весьма специфические клиентки, тяжелые, как чугун, и рассчитывающие на долговременную терапию. Вдруг и с Саймоном так будет... Неожиданный успех, восторженный отзыв – и на прием потянутся англичане с амнезией. Это и неплохо бы. Но многое зависит от того, что именно скрывает его отказавшая память. Вдруг, Саймон наоборот будет горько сетовать: зачем вы меня заставили это вспомнить? Кстати, на него похоже. Саймон, имя тихое и мягкое. Как будто созданное для обращения «Simon, darling». * «…You keepers of youth, you guardians of beauty…» - звучит из динамиков. Адриан занимается пауэр-йогой, вспоминая о родном спортзале. От природы он худой и жилистый, поэтому, чтобы поддерживать мускулатуру, ему приходится задавать себе силовые нагрузки и следить за питанием. Он неплохо приспособился к квартире, но все же она тесновата, коврик пришлось расстелить в углу гостиной. - Что-нибудь не так? – предположил Саймон, вслушавшись в хрипловатые ламентации Леонарда Коэна. Адриан одет менее официально, чем обычно: в футболку и серые спортивные штаны. - Перепутали день, - ответил Адриан. – К счастью, сейчас я свободен. Мы можем провести сеанс сейчас, или же вы можете вернуться в четверг. - Лучше сейчас, - сказал Саймон. - Раз уж я здесь. И потерянно огляделся. - Хорошо. Как вы себя чувствуете, Саймон? Может быть, хотите пить? Ведь такая забывчивость может быть вызвана не побочными эффектами переноса, о которых предупреждают психоаналитики, а ухудшением физического состояния. Саймон выглядел осунувшимся. - Да как-то... не в своей тарелке. Спасибо, чаю хорошо бы. Я не выспался, всю ночь писал картину. - Разве для занятий живописи не нужен дневной свет? - Картина погружена во тьму, - ответил Саймон. - Чай у меня только зеленый – пойдет? Стремясь подольше удержать уходящую молодость, Адриан выбирал продукты в зависимости от их пользы для организма. По этому же принципу был выбран и черный шоколад. - Пойдемте в кабинет. Чай я захвачу. И вот кружка на старинном столике, на блюдечке куски шоколада: не очень-то элегантно, но чем богаты, тем и рады. И Адриан спрашивает: - Сегодня я оказался дома, но если бы меня не было, вы могли бы потерять время. Как вы думаете, что вы можете сделать, чтобы лучше планировать время и не путать, когда у вас назначены дела? Саймон вздыхает и слегка краснеет. Задумчиво закатив глаза, он предполагает: - Может, мне стоит записывать каждую дату и отмечать сколько должно пройти дней? - Интересная мысль! – Адриан действительно давно не слышал такого причудливого описания ежедневника. - Я не знаю, если честно, - говорит он слегка смущенно, - А вы бы мне что посоветовали? Мне кажется, что ваше мнение я могу послушать. - Если вы ведете дневник каждый день, наверное, полезно записывать, сколько дней осталось до следующей встрече. А еще есть календари с местом для записей – если вы повесите такой на стену, все планы на месяц будут у вас перед глазами. Попробуйте - какой-нибудь способ да подойдет. Наша цель здесь – найти то, что лучше всего помогает лично вам, Саймон. - А если планы вдруг резко изменятся, то как я смогу это поменять? – Задумчиво спрашивает в ответ Саймон, - хотя я не уверен, что у меня могут поменяться планы. Спасибо, я куплю такой, звучит так, словно бы это мне поможет. Может, мне стоит приклеивать стикеры на каждый день? Хотя они могут отвалиться. Кажется, в телефоне можно ставить заметки... – говорит он задумчиво и улыбается. - Я удивлен, что сегодня так вышло. Видимо, слишком много врачей – этого я и боялся, если честно, - аккуратно пожимая плечами, говорит Саймон и трет кончик носа пальцем. - Вы сказали, слишком много врачей? А сколько их у вас? - У меня? Я хожу к неврологу, иногда обследуюсь у хирурга, лечусь у остеопата, честно говоря... для меня это много, - погладив себя по губе, он задумчиво заканчивает мысль и переводит взгляд в чужие глаза. - Некоторые люди, которые росли в очень заботливой семье, не приучены заботиться о себе сами. Но обычно наступает время, когда лучше этому научиться. * После сеанса Адриан проводил взглядом отъезжающую машину и застыл у окна в задумчивости. Он вспомнил, как Саймон взволнованно вскинул руку ко лбу, словно намереваясь запустить пальцы в волосы – но отвел прядь назад медленным, осторожным движением, оставшимся, очевидно, с тех пор, когда его руки еще не зажили. ...Весь день прошататься по городу, заходя перекусить в приглянувшиеся ресторанчики, а когда солнце склонится к закату, вернуться домой и заняться любовью – именно так для Адриана выглядел совершенный день. Сейчас этот день представился ему как живой. Если у Адриана и были способности к искусству, то все их он вкладывал в свои романы – те, что писал не на бумаге. Но сейчас он начал печатать в чистом окне файла: «Дорогой мой, то, о чем я буду тебе писать, может, не случится вовсе, а может быть, сбудется, и мы вместе улыбнемся тому, как я гадал...» У Адриана были огромные, с молодости не израсходованные, запасы немецкой сентиментальности. Он писал, как будто слова невидимой нитью связывали его с Саймоном. Как будто этот призрачный шанс на то, что он их когда-нибудь прочтет, всё менял. «...Мы будем путешествовать, как в давние времена, медленно, долго, без определенной цели...» Адриан закрыл ноутбук, только когда почувствовал, что у него слипаются глаза. «Я все правильно делаю, - подумал он, засыпая. – Выражаю свои чувства. Иначе они бы прорвались в какой-нибудь оговорке, что, конечно, было бы неприемлемо».