Земляничные поля

На родине Адриан распределял свое время между работой, любовными шашнями, хозяйственными заботами и уходом за собой. Он привык к такому распорядку. Теперь любовные шашни были отменены решением судьбы, да и работы было мало, что ограничивало расходы на последний пункт программы. Досуга сделалось многовато. Между сеансами Адриан скучал. Отчаянно, как 15-летний подросток на каникулах в глухой деревне. Он читал те книги, которые казались ему типично английскими и немного старомодными (как Саймон), то впадая в тоскливую оторопь от Ивлина Во, то умиляясь Александру Милну. В эти дни Адриан подолгу разговаривал по скайпу со своей нью-йоркской сводной сестрой. Элла очень любила своего «брата-гомосексуалиста», и не возражала, когда он ей плакался в жилетку. Он не упоминал ни имен, ни характерных черт - профессиональная привычка психотерапевта. Она млела, слушая о превратностях однополой любви. «А то бы приехал, Адриан, - предложила она на прощание. - Я тебе всегда рада. Помнишь, как здорово было в прошлом году?». В Нью-Йорке и правда было весело, но за последний двухнедельный визит Адриан утомился изображать опереточного гея. Тем не менее, потенциальное сестринское гостеприимство грело. Это было решение на крайний случай. На самый крайний. Все-таки две недели трахаться с новыми знакомыми, с перерывами на шоппинг, посещение бродвейских шоу и посиделки в кафе – здоровье у него уже не то. Проф. Макнайт позвонил Розенфельду и с пристрастием допросил о том, почему ему звонила его жена. Ее исходящие звонки он, конечно, просматривал. Помощи от этого гения рекламного продвижения ждать не приходится, понял Адриан, да и вообще от сильных харизматиков лучше держаться подальше. В ожидании лучшего Адриан подрядился работать волонтером в социальном центре. Вряд ли его посетители когда-нибудь скопят денег на личного психотерапевта – но такая работа позволяет повысить квалификацию, познакомиться с коллегами (отчаявшиеся женщины или странноватые энтузиасты) и, если включить воображение, почувствовать себя на переднем крае, как будто он от горя ушел на войну. Хотя большинство посетителей центра - матери-одиночки-алкоголички, потребители крэка, и даже наркоманы в активном поиске своего зелья были, конечно же, не столь опасны, как фашисты, с которыми ушел воевать персонаж дочитанного Ивлина Во. Адриан ностальгически вспоминал о своей работе в Германии. За некоторых клиентов он беспокоился. Как там, например, молодой Хотчнер с его бессонницей? Придя всего лишь на один сеанс, половину из которого он к тому же проспал, этот многообещающий актер остался для Адриана загадкой. Розенфельд написал ему электронное письмо, чисто по-человечески интересуясь, как у него дела. Даже не особо надеясь на ответ. «Неужели вы в Лондоне?! Как чудесно! Я здесь на гастролях», - ответила молодая звезда. – Можно к вам зайти?» В кабинете Гидеон грустно огляделся своими черными, как ночь, глазами, сказал: - Какая у вас живописная обстановка. Очень понравилось бы Ричарду. - И заплакал. Гидеон Хотчнер очень красиво плакал на экране. В жизни это также получалось у него естественно и с достоинством. Розенфельд сочувственно вздохнул и протянул ему коробку с платочками. - Я не хочу жаловаться, - сказал Гидеон. – Я с тех пор сплю. С самого вечера после того спектакля... – он всхлипнул. – Бессонницу как рукой сняло. И мама жива. И у Шэрон все благополучно. Такое впечатление, что чем-то надо платить. Духоподъемное это зрелище, оживший герой Сэлинджера, - думал Адриан, слушая про любовный треугольник, в котором страдал, по-видимому, один лишь совестливый Гидеон. После этого посещения, выговорившись, душка-Гидеон снова благодарно упомянул Розенфельда. Да не просто на своей страничке в Фейсбуке, а в каком-то интервью. Самые горячие поклонницы юного Хотчнера были как раз той категории, которая особенно любит посещать психотерапевтов – платежеспособные дамы за тридцать. Отлично! Скучать Розенфельду больше не приходилось. * Итак, время у Адриана теперь занято плотно, он видит Саймона дважды в неделю, но пишет ему по вечерам. Он пишет. Он не может не выражать свои чувства в словах, но, не обладая литературными дарованиями, выбрал самый непритязательный жанр – эпистолярный. «Теперь я бываю занят целыми днями, но эти письма – для меня отдых. Подобие безмятежного общения. Как бы всё ни обернулось, мой друг – эти письма будут существовать, чтобы свидетельствовать тебе о моей искренней приязни. Заменится ли обращение «мой друг» на «любовь моя»?.. * Саймон сравнивает Нору и Мэри скорее подсознательно. Две женщины, которые находятся рядом с некой периодичностью, но достаточно часто, чтобы начать о них думать. Жена Аллена кажется Россу младшему похожей на куклу. Красивую, не такие, как современные пугающие в своей неестественности куклы. Мэри невысокая, хотя за пределами дома на каблуках она выше Саймона. Однако, даже не смотря на это - она кажется маленькой и хрупкой, а живот у неё выглядит даже немного комично. Саймон рассматривает ее задумчиво, а иногда даже делает какие-то эскизы и зарисовки в блокноте, который носит с собой. Мэри владелица сети салонов красоты, как узнает позже бывший реставратор. "Теперь-то понятно, почему она всегда такая ухоженная", думает про себя Саймон и улыбается, слушая, как Мэри рассказывает ему о коррекции ногтевой пластины. Она улыбается и сообщает, что готова сделать это за бесплатно и ему нечего бояться - это совсем не больно. Она мягко гладит его по руке, а её пахнущие цветами пряди каштановых волос приятно щекочут Саймону щеку. "Спасибо", говорит он, но внутри, конечно же, думает. Не помня, что случилось с его руками, доверять их кому-то снова страшновато. Настолько страшновато, что рука подрагивает от прикосновения мягких подушечек и аккуратных накрашенных ногтей. Улыбка у Мэри добрая. Есть в ней что-то от кошки. Так детально разглядывая жену своего брата, Саймон иногда задумывался над тем, не приревнует ли Аллен к нему свою жену, но нет, кажется, он не считал это возможным, а Саймон и не оскорблялся - ему же не нужна была чужая жена. Но одежда у Мэри действительно всегда была потрясающая и очень качественная. "Дорогая", думает Саймон, глядя на легкое просторное платье кремового цвета, "И клатч хорошо подобран по цвету. Интересно, у неё стилист или она сама выбирает себе гардероб?" Попеременно глядя то на салфетку, то на Мэри, Росс зарисовывает яркие черты лица невестки: курносый нос, родинку на щеке и мягкие, отчего-то кошачьи, губы. * «Угадай, что случится через год, - пишет Адриан. – Что угодно». Иногда он в своей одинокой игре в загадки выходит за пределы благоразумия и приличий. Но это не имеет значения – ведь его письма никто не прочтет, да и имен не упомянуто. «Мы лицом к лицу, я закрываю тебя собой. Я смотрю на тебя в упор – твое лицо спокойно, доверчиво, почти мечтательно. «Ты только не делай ничего, чего не хочешь», - говорю я и бережно переплетаю свои пальцы с твоими, ладонь к ладони. Ты выпрямляешь пальцы, приглашая меня проскользнуть между ними, дотронуться до нежной кожи у их основания. Потом потягиваешься, до краткой блаженной дрожи. Осторожное движение – я чувствую, как ты трешься об меня. Но сохраняешь свое молчание. Ты держишь меня за руку, но закрываешь глаза, не возражая, но и не подсказывая, что мне делать. Затем ты закидываешь ногу на мои и с тихим, нетерпеливым стоном дергаешь бедрами, прижимаясь ко мне снизу. Ты дышишь глубоко, но все еще ровно, будто в трансе. Ты бурно вздрагиваешь подо мной, закинув руку мне на шею, и затихаешь. Пальцы лениво шевельнулись, нога скользнула по моей щиколотке. Я чувствую кожей влагу твоего семени. Ты немного старомодный, и поэтому не открываешь сейчас глаза. Так ты и лежишь, когда я встаю на колени, чтобы поглядеть на тебя, чтобы сохранить тебя в памяти таким – маленьким, совершенным, безмятежным. Два движения руки, и я кончаю тебе на живот. Ты не шевелишься, только приоткрываешь глаза, так что из-под ресниц проглядывает яркая лазурь. Один взгляд – сытый, затуманенный – и ты крепко засыпаешь, и не просыпаешься, когда я провожу по твоей коже влажным полотенцем. Ты лежишь на спине с раскинутыми руками, как раз вмещаясь в мой восхищенный взгляд всей своей безупречностью, позволяя мне накрыть тебя мягким одеялом, осторожно подвинуть тебя в сторону, когда я вытягиваюсь рядом с тобой. Это самая прекрасная сцена. Но чаще всего я вижу, моя любовь, как ты позволяешь мне потрогать тебя, а потом милостиво не винишь меня за это. Вот и всё. Ведь мы оба знаем, что прикасаться с любовью – значит безоговорочно принимать, а не каждый человек приемлем, по возрасту или по внешности". * Ясным летним вечером Саймон вошел к себе в спальню и задумался. Еще слишком светло для того, чтобы спать. Он открыл шкаф и в задумчивости уставился внутрь. На полке, рядом со сложенными джемперами, он заметил прямоугольный сверток. Достал, поставил на комод. Развязал красную атласную ленточку, которой была перевязана использованная вместо оберточной бумаги китайская газета. В свертке оказалась шкатулка – явно старинная, благородного коричневого дерева, отполированная, шелковистая на ощупь. Инкрустация почти не повреждена. Он открывает крышку – шкатулка пуста. Но откуда-то – возможно, из открытого окна – доносится мотив старой песенки. «Something borrowed, something blue, Something old, something new… Something new.” Эта музыка, как и вода, тоже затягивает куда-то, но в ее зыбком воздушном мире хочется побыть подольше. Глаза слипаются, голова склоняется на грудь... Тут Саймон встрепенулся и засмеялся: чуть не заснул стоя! Он рассеянно свернул газету, положил в шкатулку, закрыл крышку. Шкатулка осталась на комоде.