Земляничные поля

Элеонора, простая сердцем дочь Берлина, не подозревала о всей глубине старомодности семейства Россов. На вопрос о том, как они с Эндрю провели день, она проговорилась, что они встречались с сыном Эндрю. Тот ничего не стал отрицать. И даже, кстати уж, сделал еще одно признание. Он сам собирался сказать родителям, да все откладывал эту сцену. Как Эндрю и предполагал, сцена получилась что надо. Скандал в благородном семействе. - Двое внебрачных детей-подростков от разных женщин?! - Ну, это же не... - Замолчи! ЧТО УГОДНО ЛУЧШЕ, ЧЕМ ЭТО!!! Кэтрин закрадывается непрошеная мысль, что узор на кримпленовом платье 1970-го года, которое Элеонора откопала в секонд-хенде и теперь носит – все-таки хуже. Но это просто говорит в миссис Росс ее утонченный вкус. - А уж знакомить с ними свою невесту – это... Это... Предел всему! - Я не... – пытается рассеять недоразумение Элеонора, которая вовсе не горит желанием выходить замуж, но Эндрю машет на нее рукой. Она уже достаточно усложнила ситуацию. Дочка-блондинка, сын – наполовину китаец. - Льюис дельный парень, решил изучать медицину, я пристрою его куда-нибудь, - объяснял Эндрю, который не выглядел пристыженным. – Это Клементина свистуха, вроде как я в молодости. Этот разговор чем-то напоминает Эндрю его собственную юность. Вот после пары таких сцен он и научился скрывать от родителей свои занятия во внеучебное время. Отец бы его проклял под горячую руку, но мешало любопытство. Все-таки два готовых, практически взрослых внука. Кровь не водица. - Я всегда так хотела девочку, - тихо говорит мама. – Эндрю... Как ты мог? Как ты мог не жениться на матери своей дочери?! Мягкие порицания матери Эндрю пробирают гораздо больше. Он смотрит в угол, как подросток, которого застали на горячем, и начинает оправдываться. - Да вот так и мог. Мне пятнадцать лет было, жениться рановато. Да и не знал я ничего. Мы ведь с Долли потом чудом нашлись. Ее что-то стукнуло, что дочь на меня похожа, когда Клементина уже в школу пошла. - Пятнадцать лет!.. – Кэтрин виновато опускает голову. – Да, конечно, Саймон в детстве много болел, я с ног сбивалась, и наверное, запустила твое воспитание. – В семействе Россов все знают, что воспитание детей – женское дело. - Но мы думать не думали, Эндрю, что ты способен на такое! С твоими-то успехами в учебе... Про младшего незаконного внука, полукитайца Льюиса, речь даже не идет. Это для Россов вообще за гранью добра и зла. Росс не может быть наполовину китайцем! - Погоди, эта Клементина, выходит, только чуть помладше Саймона? – подает голос отец, со злокозненной улыбкой. Эндрю кивает. - Двадцать один. – Так может, у тебя у самого уже парочка внуков, Эндрю? – усмехается Роберт. - Нет, Клементина не такая, - с апломбом заявляет тот. – Она предохраняется. Я сказал, что девка легкомысленная, потому что она никак не может с профессией определиться. То на певицу учится, то на дизайнера, то на философа. Вот Льюис в шестнадцать лет уже поступил... - А! – машет отец рукой. – Так и быть! Покажи ее фотографию. - Вам лучше познакомиться с Льюисом, - убито бормочет Эндрю, но уже листает фото в телефоне. покоряясь отцовской воле. – Льюис вам понравится. А Клементина это мой крест. То есть вам она не понравится совершенно точно. - Ты, стало быть, за ней приглядываешь? – с внезапной теплотой спрашивает Роберт, рассмотрев фотографию. – Ну что ж, можешь себе позволить, начальный вклад ты мне давно возвратил, - напоминает он и с хитроватым прищуром глядит на второго сына. У Эндрю свое предприятие, Аллен выполняет ведущие административные функции в отцовской компании, в которой важнейшие решения принимает все равно Росс-старший. В итоге Аллен зол как черт, потому что только он собрался с должной торжественностью продолжить род, как выяснилось, что старший брат-погодок его незаконно опередил, и ему ничего за это не было. Ушлый Эндрю! Аллен тоже понятия не имел, чем он занимался, когда уходил, как он говорил, готовиться к экзаменам с ребятами. Отец развлекается, как старый тролль, потому что сцены соперничества между сыновьями – это зрелище, которое ему никогда не приедается. Он не очень расстроен – как ни странно, возраст и эти недавние потрясения с Саймоном научили его смотреть на жизнь проще. Мама украдкой вытирает глаза, просматривая фотографии светловолосой кудрявой девушки в мобильнике. Элеонора наблюдает экзотические сцены из семейной жизни настоящих англичан. Мэри едет приглядеть за работой своего салона, она все-таки директор, хоть и в декретном отпуске. Саймон остается предоставлен самому себе - наедине с картинами, психотерапией и музыкальной шкатулкой. * Клементина приходит в гости, со словами "Что-то я запарилась" снимает высокие зашнурованные ботинки и оказывается босиком. Она растопыривает пальцы на ногах и зарывается ими в ворс ковра. Каждый ноготь разукрашен весьма странными рисунками. Лак сверкает всеми цветами радуги. - Это я сидела с детками - разрешила им покрасить, - объясняет она. Она гуляет по дому босиком. В черных кожаных шортах и тюлевой балетной пачке. Ее бабушка в таком шоке от ее манеры одеваться, что сперва даже не замечает ее милого характера и зачатков чувства такта. - Ты не думаешь, что тебе пора что-то сделать со своей прической, дорогая? - У меня на голове мертвая птица! – объясняет Клементина. – Как у того певца из шестидесятых, ну... – она с немалой экспрессией принимается напевать мотив. Но все-таки родная кровь. Все-таки девочка. * Саймон сидел в позе лотоса посреди своей комнаты и ощущал, как чуткие плавные образы застилают розоватое полотно его сомкнутых век. «Если между нами возникнет что-то вдруг... Я вырву раскаленными клещами. И это будет очень странный звук», вспомнилась ему фраза, которую он не мог приурочить ни к единому произведению, что помнит на данный момент. Может, он её слышал от кого-то? Она звучала опасно, но в то же время было в ней что-то хрупкое и до боли знакомое. До физической покалывающей боли в сомкнутых ногах. Поднявшись с места, Росс размял шею и попрыгал на затекших ногах. Прямых лучей солнца Саймон сегодня не застал, так вышло, что он спал, и разбудила его только донесшаяся снизу песня. Вероятно, прислуга, убирая на первом этаже, громко включила телевизор. Последние дни Росс младший очень много рисовал и ложился спать, когда небо начинало светлеть. Потому, наверное, он и спал в итоге до двенадцати, а иногда и до часу, если его не поднимали посторонние звуки раньше. Стоя в спортивных штанах и футболке, Саймон взъерошил отросшие волосы и понял, что ему обязательно надо сходить и постричься, но его отвлекает от мыслей картина, над которой он корпел последние два дня. Полотно было мрачное, словно холодом от него тянуло. Эта картина занимала много его времени, а он рисовал самозабвенно: то дополняя, то швыряя кисточки в воду в гневе от непонятно откуда хлынувших эмоций. Он смотрел на женское лицо и пытался вспомнить, откуда он его знает. Более того, композиция картины напоминала ему одну из тех, что он помнил, а значит, когда-то видел. Белая одежда входила в резкий контраст с темной кожей, которая была покрыта алыми каплями, чуть видными, но действительно пугающими. Растерев лицо руками, юноша надавил двумя пальцами на веки и судорожно выдохнул, выходя из комнаты, чтобы взять в столовой стакан воды или выпить чашку чая с утренним тостом. Спустившись по лестнице, Саймон оторопел. Он остановился в настороженной позе, слегка ссутулившись, затем распрямил спину и улыбнулся. Девушка была очаровательна. Вот-вот очерченная грань сведет её с портретами Анны Босек, которые он видел в каком-то принесенном мамой журнале. Молодая, яркая, красивая – она почти слепила своим обаянием и великолепием, заставляя Саймона чувствовать себя каким-то глупым и серым. В тоже время, она была мила и едва ощутима, как батист. - Доброе утро, - кивнув, Росс улыбнулся и почувствовал себя спокойнее. Девушка улыбнулась в ответ и голос её пролился, как яркая краска на бледное полотно: - Здравствуйте, дядя Саймон! Вы только проснулись? - Да, вроде того... хочешь тостов? - Да, я жутко голодна. Саймону кажется, что голос её звучит с каким-то урчанием или именно на вопросах подобного толка она отвечала так. - Хорошо, - тихо говорит он, кивает ей, приглашая следовать за ним, и идет на кухню. Он проходит к холодильнику и достает два кусочка хлеба, включает электрический чайник. Уровень социальной неловкости при виде незнакомых людей у Саймона не критичный, но он почувствовал себя как-то странно, словно бы, все что-то знают, а он нет. Хотя, кажется он помнит, что кто-то упоминал про детей Эндрю. - Клементина, да? – Он убирает хлеб в тостер и оборачивается. - Точно! – Соглашается девушка и делает глоток, глядя за тем, как Саймон методично готовит себе чай. - Это как в песне Конни Францис! «Oh my darling, Clementine, You were lost and gone forever Dreadful sorry, Clementine», - напевает тихо Саймон и улыбается, присаживаясь напротив племянницы за столом, - приятно познакомиться, Клементина. - Но ты ведь в песенке... утонула? – растерянно спрашивает Саймон. - Ну что ты, дядюшка! – успокаивает его Клементина. – Я прекрасно плаваю. В пустом доме разносятся молодые голоса. Песенка звучит стройно.