Земляничные поля

На следующий день Клементина заходит, да не одна. За ее спиной маячат шесть футов семь дюймов мужской красоты и стати. Правильными чертами лица и глубокими черными глазами ее новый друг напоминает итальянца и немного Нила Геймана, плечами едва вписывается в дверной проем. Профессор Дж.Макнайт сказал бы, что поисковое поведение Клементины в высшей степени адаптивно с эволюционной точки зрения. Теория Макнайта – гремучая смесь бихевиоризма, НЛП и ницшеанства. Ко всем своим достоинствам, найденный Клементиной великолепный экземпляр вида Homo Sapiens выглядит так, словно перенесен в центр Лондона со съемочной площадки фильма про Робин Гуда: замшевая куртка, винтажная фуфайка, на шее и руках полно интересных фенечек, зеленая шляпа с пером фазана, романтичная каштановая грива до плеч, загадочный кисет на поясе, щегольские замшевые сапоги сорок третьего размера. Парочку сопровождает невзрачная девушка с короткой стрижкой. - Это твои товарищи по учебе, Клементина? - Китти со мной ходит на лекции по литературе. А с Дэвидом я познакомилась на его встрече с читателями, - гордо объявляет Клементина. – Он приехал из Америки, представлять свою новую серию. - Так ты писатель, Дэвид? - Я автор серии комиксов, - со сдержанной гордостью объявляет американец. – Я создаю сценарий и концепцию. - Ведь ничего, что я привела Дэвида? Я подумала, вам захочется с ним познакомиться. - Вот так же, бывало, и Эндрю, - вспоминает Кэтрин. – Полкласса домой притащит. Тебя, Саймон, тогда еще и на свете не было, - торопится она пояснить, - ты не можешь это помнить. Мы тогда жили в другом доме, - вздыхает она, почему-то с ностальгией. – Просто в таунхаусе. Настоящее богатство пришло к Роберту Россу всего четверть века назад, когда внезапно окупились его смелые инвестиции. Полноправный представитель золотой молодежи в этой семье – один Саймон. И много пользы ему это принесло. - Ваш дом совершенно потрясающий, - говорит Дэвид. - Я не видел такой роскоши с тех пор, как со своим соавтором зарисовывал интерьеры в Детройте. Когда он был построен? - В 1900-х. Собственники выставили его на продажу еще при Тэтчер. - Вот про такой дом и писал Голсуорси, - вдруг говорит Китти. Все замолкают и смотрят на нее с любопытством. Она вжимается в спинку стула. - Роман «Сага о Форсайтах» - поясняет она неловко, - начинается как раз со строительства дома в начале двадцатого века. - Эта лепнина в холле, - продолжает восторгаться Дэвид. – Резные панели! Оформление потолочных балок! Дэвид настоящий американец. Он держится учтиво и вместе с тем покровительственно. Он говорит много и правильно, ораторское искусство – национальное искусство современных Соединенных Штатов. Все, кому это интересно – и те, кому нет, тоже – узнают, что они с Клементиной сошлись на общих взглядах на художественное назначение одежды, что Дэвид из Портленда, что у него отец-адвокат, а мама – врач-гинеколог. - А, вот оно как, - скептически вставляет Роберт. Он не упустит возможности вставить грубоватый намек. Кэтрин еле заметно хмурится, Клементина влюбленно хихикает, Дэвид улыбается с видом скромного превосходства. - Китти чудесно рассказывает литературные произведения, ужасно увлекательно! Она учится на режиссерском. Покажи ей картины, Саймон! – с энтузиазмом просит Клементина, когда они оказываются в его апартаментах, и, склонившись к нему, щекотно шепчет на ухо: - Я просто не смогла от нее отделаться!.. – выпрямляется и добавляет во всеуслышание. – А Дэвид мне обещал фотосессию на фоне старинного интерьера. На этом они с Дэвидом и его большим фотоаппаратом растворяются где-то в недрах дома, бесшумно – она по-прежнему босиком, он в своих индейских сапожках. В воздухе повисает молчание: оставшиеся наедине хозяин и гостья понятия не имеют, о чем разговаривать. Некому объяснить Китти, что такое поведение подруги совершенно нормально – не будет же красивая молодая девушка всегда, раскрыв рот, слушать твой пересказ романов Достоевского. С годами Китти поймет это сама. Сейчас она молча глядит на хозяина, не ища темы для светской беседы. Ей не до того, слишком сильно ее негодование. Ничто не нарушает тишины. Постепенно Китти отмечает, что не чувствует неловкости. Саймон смотрит ей в лицо так, как будто не ожидает никаких слов; как будто видит что-то знакомое. Голубые глаза в лучах закатного солнца кажутся прозрачными: светлый аквамарин. Так же молча он делает несколько шагов по комнате, берет стоящий у стены загрунтованный холст на подрамнике, ставит на мольберт и начинает писать. Он, наверное, что-то принял, предположила Китти. За другой родней Клементины, проживавшей в пригороде в небольшой хипповской коммуне такие пристрастия водились. Китти отошла в сторону и села на диван, сложив руки на груди. Смотреть на Саймона успокаивало: он работал спокойно и собранно: быстро наметил угольком фигуры, как будто уже видел их на пустом холсте, выдавил на палитру краски. Дом тонул в глубокой тишине, и Китти вслушивалась в еле слышный шорох угля, затем кисти о холст, и старалась не ловить вдалеке никаких других звуков. В этом доме Саймон рос, окруженный, не хуже какого-нибудь наследного маркиза, совершенной красотой минувших веков. Для него дом сохранил свою утонченную, изначально тронутую упадком прелесть – не для выросших в Западном Кенсингтоне братьев; для того, кто мог ее оценить. Нет, дом был не виноват! Это Россы со своим происхождением – верхний средний класс – так и не смогли в нем прижиться. Родители выглядели в этом доме чужаками. Да, Эндрю ведь упоминал, что раньше семья жила в другом месте – переехали, очевидно, когда Саймон был совсем маленький. Дом говорил с Саймоном на своем языке. На языке безукоризненных пропорций, продуманных деталей, богатых цветовых сочетаний. - Все равно как в музее живем, - вздыхала Кэтрин, тоскуя по прежнему домику, по занавескам в синюю и белую клетку, по веселым обоям в детской, по уютной кухне. В новом-то доме она могла на кухню вовсе не заходить, с таким штатом прислуги. Но для Кэтрин, не привыкшей к руководству, домашний персонал означал скорее новые проблемы, чем удобства. - То-то и оно! – кивал Роберт, чрезвычайно довольный. – Я на восстановление интерьера не поскупился. Ты не представляешь, сколько дом теперь стоит! Чуждый каких-либо эстетических соображений, старый Росс понимал материальную ценность старины. * Когда писать становится слишком темно, Саймон обнаруживает себя перед картиной с кистью в руке, на диване сидит с недовольным видом сидит незнакомая девушка плотного сложения, стриженая, с тяжелыми чертами лица. Покусывая конец кисти, Саймон восстанавливает в памяти случившееся, в обратном порядке. Возвращается парочка. Дэвид выглядит еще благодушнее. Во взгляде Клементины горит еще ярче: «Что ты со мной делаешь, Дэвид? Нельзя быть таким офигенным!» Она привычно садится на пол, затем откидывается на спину и потягивается всем телом. Вытянув руку, она нашаривает выключатель торшера. Дэвид делает еще несколько знойных кадров на фоне ковра. - Расскажи нам что-нибудь, Китти, - просит разметавшаяся Клементина. – Из этого чудесного русского романа про принца. Приятнейший на свете человек! Дядюшка, тебе бы точно понравилось, жалко, что у книги такое обидное название. - Я тебе уже другой начала рассказывать, «Преступление и наказание». - Но эта история мне не нравится! – капризничает Клементина. – Зачем герой убил ту женщину? – вопросила она хорошо поставленным голосом, даже приподнявшись. - Никакой ведь пользы! Конечно, он был болен и бредил. Но когда в книге главный поступок героя объясняется тем, что у него температура под сорок, это, знаете ли, серьезный сюжетный пробел! И, высказав свою разумную мысль, Клементина уже не открывает глаза, словно силы ее полностью исчерпались. Заснула. Для современного молодого американца светская беседа никогда не проблема, и Дэвид, видя, что Саймон не чужд искусства, сначала с американской восторженностью хвалит его картины, затем мягким голосом сказочника начинает разговор о своем партнере по комиксовому бизнесу: «Я пишу сценарии, а рисует мой компаньон, но его я не смог вытащить на рекламный тур, Марк такой домосед». Он одалживает у Китти планшет и показывает сайт с его эскизами. «Вы, возможно, заметите в типажах аллюзии на Лейендекера...» Рисунки выдержаны в стиле пятидесятых. Композиция, видит Саймон, безупречна. Они резки и отчетливы, как удар хлыста. Их злое совершенство рассказывает другую историю, не ту, которая мельтешит в комиксовых подписях. Зачем герой убил ту женщину? Саймон с силой жмурится, снова открывает глаза, но буквы, рассыпавшись из этого вопроса, не складываются ни во что вразумительное. - А, что?! – вскидывается Клементина. – Я кажется задремала. Ох, дядюшка, милый, извини! Уже страшно поздно! А у нас ведь в клубе встреча. И парочка убегает без оглядки. Китти идет к метро медленно, оглядываясь на поразивший ее воображение дом. К сожалению, она склонна быстро очаровываться и быстро привязываться.