Земляничные поля

Майкл ведет с Саймоном разговоры, чтобы тот не забывался в своем молчании, не погружался в него, как в немую толщу воды. - Что это за книга? – берет он со столика карманное издание. – Вы ее сейчас читаете? - Нет, Клементина читает вслух, пока я пишу картины. - Ну и как вам, нравится? Заминка. - Да. - Великий Гэтсби, про кого это? – Майкл ценит жизнеописания великих людей, и поэтому название его заинтересовало. - Про человека, который очень любил одну девушку. - А почему он великий? – с любопытством спросил Майкл. - Он много денег выиграл. На бирже, кажется. - Американская книжка-то? - По-моему, да. - Так и думал. * Саймон пишет картину, Майкл наблюдает за ним. - Вы, сэр, когда рисуете, правое плечо держите повыше левого, и голову так набок. У вас шея не затекает? Саймон крутит головой. - Не знаю. - Что-то у вас там не в порядке, Саймон. Шея не болела? - Да, - припоминает Саймон. – Я носил такую штуку, когда лечился, - он показывает. – Для фиксации. - Если сядете к столу и положите голову на руки, я постараюсь что-нибудь сделать. Он прикасается к Саймону внимательно, но в то же время уверенно. Чувствительность, воспитанная годами тренировок. Опыт работы с пожилыми клиентами, которым приходилось помогать таким образом. Память о выздоровлении от собственных травм. Базовая медицинская подготовка. Все это делает Майкла неплохим массажистом. - Все не так плохо, - отмечает Майкл. – Мышцы в хорошем состоянии, это я сразу могу сказать. Плотные. Не такие, как у больных людей – у них они жесткие, как веревки, и кожа эдак отстает. Руки у Майкла бережные – такие бережные, как будто он прислушивается к Саймону, старается узнать его, не хочет причинить ему боль. Хотя это всего лишь платный наемный работник. И он ведет себя так не потому, что заинтересован в Саймоне лично. Саймон всхлипывает, глаза сразу наполняются жгучими слезами – то ли от этого осознания, то ли оттого, что он не может сказать, в чем дело, и получить утешение. - Ничего, - говорит Майкл, прекратив массаж, но не отнимая горячую руку. – Так бывает. Все нормально. - В его голосе глубокая печаль и сочувствие. Поступив на новую работу, Корриган взял в библиотеке пару психологических книг о посттравматическом стрессовом расстройстве, и читает их теперь по дороге, в метро. "Новая концепция травмы основана на данных неврологии. Сильные травмы создают так называемые «аномальные» воспоминания (образы, звуки или телесные ощущения), которые мозгу трудно усвоить. Они закодированы скорее в сенсорной, чем в когнитивной форме, и могут снова активизироваться в любой момент. Часто они бывают без слов, которые могли бы поместить событие в привычные человеку измерения, где существует прошлое и будущее". - Все будет в порядке, - он гладит Саймона по вздрагивающему плечу. Через некоторое время он говорит: - Я дам вам платок. Саймон вскинул взгляд над белым бумажным платочком: «Не уходи?» Майкл оставался рядом, положив руку ему на плечо, глядя заботливо сверху вниз. * - Отец мой был по профессии дворецкий. Квалифицированный домашний персонал, - говорит Майкл. – И я себя за такого держу. - Эх, Корриган, - улыбается Роберт Росс. – И где ж вы только были, когда Кэтрин набирала прислугу в этот дом. Уж вы бы небось дали пару дельных советов. Старшие Россы на него не нарадуются. Он хороший слуга. И даже его речь - кудрявая, но неряшливая – очень типична: сразу заметно, что человек хорошо учился в школе бедного квартала. - Прости, Майкл. Мне как-то неловко, что родители тебя постоянно называют по фамилии, как в старинном романе про прислугу. Корриган! – Саймон виновато крутит головой. - Мне нормально по фамилии. Не считая того, что у меня она чересчур длинная, по сравнению с тем же Дженкинсом. - Ты папе понравился, Майкл, - объявляет Саймон. – Он говорит, ты знаешь свое место. - Стараюсь, - кивает Корриган. - Человеку важно знать свое место. Так и китайцы древние говорили. Китайцы мудрый народ. Корриган, бывает, почитывает на ночь Дао Дэ Цзин. Эту книжку посоветовал ему его первый тренер, которого Майкл очень уважает. * - Надо бы что-то сделать с картинами, - говорит Саймон, задумчиво прикасаясь пальцами к губам. – Они уже полкомнаты занимают... Можно вынести на чердак. - Вы не думали предложить их на какую-нибудь выставку, сэр? – спрашивает Майкл. - Нет!.. Не время пока. На чердаке им самое место. Некоторое время они разбирают картины: Саймон сортирует их по дате создания и складывает в стопки, Майкл относит на чердак. Работа идет споро. У всех холстов одинаковый размер – не слишком большой, примерно равный стандартному листу А2. Корриган наклоняется за очередной картиной, но вдруг падает перед ней на колени, затем неловко заваливается набок. Он опирается локтем на пол, но никак не может подняться. Перед ним первая картина, написанная Саймоном после выхода из больницы. Наконец Майкл все же встает, медленно выпрямляется, молча достает бумажник и показывает Саймону маленькую паспортную карточку. Саймон кивает головой. - Ее больше нет, - подтверждает он. - Вы ясновидящий? – спрашивает Майкл. У него трясутся руки. - Это Айрин, жена моя, - объясняет он, овладев собой. - Мы со школы вместе. Она в мае уехала, не сказала, куда. С ней бывало. Затоскует и сорвется на своей красной машинке куда глаза глядят. Только, говорит, меня не ищи, а то всё между нами кончено. Через недели две опять появлялась. А тут не появилась... Получается... - не поднимая глаз от карточки, говорит Майкл, -, что я недавно овдовел... Когда это случилось, можешь сказать? - В мае и случилось. - Она... Как это было? - Быстро. Ее задушили. - Ее не... – Майкл мнется и не может договорить. - Нет. - Кому это могло понадобиться?! – говорит Корриган с тоской. - Ограбить, что ли, хотели? Да у нее за душой-то ничего не было, кроме этой ее красной «Мазды». - Вот машину и украли. А потом ее тело сожгли вместе с ней. В багажнике... Понятия не имею, откуда я это знаю. Знаю и все. - Это что же, - спрашивает Майкл, - получается, они все умерли? На картинах? Похоже, ясновидение этот житель восточных предместий Лондона просто принял на веру. - Нет, - отвечает Саймон. – Не все. - Понимаю теперь, почему вы их выставлять не хотите. Майкл говорит буднично, как обычно. - Это... наверное, большой удар для вас? – спрашивает Саймон. Отсутствие реакции на такое горе его как-то пугает. - Плохо, конечно. Но могло быть и хуже, верно ведь? С ней. Мне-то хуже всего то, что ждать больше некого. На работе не отразится, Саймон, не думай. Работа есть работа... Пойдем, посмотришь на чердаке, нормально ли все убрано. Может, захочешь переставить что-то. И Майкл поднимает с полу картину и бережно несет на чердак. - Маме ничего не скажу, - рассуждает Майкл и быстро вытирает нос опрятным носовым платком. – Она только обрадуется. Говорила, такое поведение ни на что не похоже, для женщины. А я считаю, "Если вы поймали птицу, то не держите ее в клетке, не делайте так, чтобы она захотела улететь от вас, но не могла. А сделайте так, чтобы она могла улететь, но не захотела". - Это откуда цитата? - Это в отрывном календаре было написано, а я запомнил. * - С Айрин тоже было не совсем все в порядке, - он крутит пальцем у виска. – Не так, как с вами, но на нее эта тоска нападала. И пока не прокатится так одна, ни за что не успокоится. Иначе, говорит, я над собой что-нибудь сделаю. И... короче, у меня были резоны ей верить. Ведь я ее со школы знал. Я-то не такой, я бы хоть век дома сидел. Я с нее только слово знал, чтобы она не гнала на дороге и в безопасных местах останавливалась. Я думал, не так это и плохо. Все-таки, не запои, она приезжает, рассказывает, пожила в Брайтоне, пожила в Корнуоле, в пансионах. Что-то посмотрела, как туристка. Даже не так дорого это вставало. Мы думали деток когда-нибудь завести, когда Айрин будет готова, спешки нет, я считал. Молодые еще, а она вообще как девчонка выглядела, тоже как вы, младше своих лет. Майкл говорит гладко, в привычной для него манере сиделки, развлекающей больного разговором. Он хороший рассказчик. С каждым его словом образ погибшей обретает новые черты, проступает из памяти все ярче. Саймон чувствует, что вот этими самыми руками, которыми он теперь ничего тяжелее картины поднять не может, он сломал, разрушил, разметал жизнь, странноватую, но вполне крепкую, как зеленые, налитые соком стебли тюльпанов и гиацинтов. Из памяти выплывает майская зелень, кирпичная стена незнакомого дома, весенний палисадник. Над Саймоном склоняется женщина и глядит сверху вниз – даже не сердито, а печально. Он узнает ее лицо. Мама устала, поиграй сам, вспоминает он внутри воспоминания. - Ох, Саймон. Ну вот зачем ты это сделал?.. Только отвернешься! – тоскливо вздыхает она. Он разжимает руки и с любопытством глядит на рассыпавшиеся по черной земле, среди листьев, головки цветов. Красные, синие, яркие, как узор на ситцевом платье Айрин. - Я не слишком разболтался тут, Саймон? - Все в порядке. - Я просто считаю, лучше не держать в себе... А ты можешь ее нарисовать... такой, какая она в жизни была? – робко спрашивает Корриган, помолчав. -Да, Майкл. Теперь могу. Без каких-либо промедлений Саймон берет свежий холст. Майкл сидит на диване и смотрит на него. Саймон написал Айрин в манере британского живописца Рекса Уистлера (1905-1944). Тюльпаны тоже очень удались. Снова темнеет. Саймон и не заметил, как день прошел. - Как живая, - оценил Майкл. – И цветы вы тоже угадали. Я ей как раз такие последние подарил. Он смотрит на розовые махровые тюльпаны и начинает плакать, временами утирая лицо носовым платком. Лучше не держать в себе. - Можно мне как-нибудь... купить этот портрет? – спрашивает он. - Возьми, Майкл. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. - Вы так добры ко мне, мистер Росс, - говорит Майкл, от волнения отступив от того обращения, которое предпочитает более демократичный Саймон. Он снова подносит к лицу свой старомодный носовой платок в голубую клетку и не отнимает его некоторое время.