Об ангелах наших и смысле всего

Ну как вам сказать... Да, я слегка струхнул. Для начала позвольте представиться: Хави. И на этом остановимся по ряду веских причин, первая из которых - я понятия не имею, кто вы, и какое зло можете мне причинить. Дина говорит, что никто не подслушивает мои мысли, но она может ошибаться. Она всегда во всем ошибается. Краткий экскурс в историю (уверен, вам никогда это не пригодится): много-много тысяч лет назад, когда в проекте не было не только меня или вас, но и всей нашей симпатичной планеты, кто-то большой и страшный, а может, наоборот, маленький и неуверенный в себе, сидел (лежал/висел/растекался мозгами по космосу) и думал: что же есть добро? Что же есть зло? И нифига, я вам скажу, так и не понял. Дина говорит, что знает, какое супергеройское имя мне подойдет. Бредоратор. Это от слов "бред" и "генератор". И где-то в середине затесался "оратор". Она согласна сменить мое супергеройское имя в перспективе, когда я перестану публично выступать с рождающейся в моей голове чушью. Эй, Дина, хочешь знать, какое имя тебе подойдет? Супер-Занудная-Женщина, в самый, дорогая моя, раз. Вот что я хочу сказать о страхе: это абсолютно нормальное чувство. Психи говорят, что страх убивает. Небольшой список вещей, которые убивают: старость, болезни, яды, неисправные тормозные колодки, преступники, потопы, пожары, плохо продуманные маршруты. И страх, наш старый добрый друг, частенько непрозрачно намекающий: не лезь, мать твою, не иди туда и не трогай это. Достоин ли он того, чтобы находиться в этом списке? Я тоже непрозрачно намекаю, что ответ - "нет". И в тот день я лезть не хотел. Серьезно, те, кому может казаться, что мне это все нравится, дураки и не лечатся. Дина говорит, что если ты дурак, то это - навсегда, и это одна из вещей, в которой она, возможно, права, так что сочувствую... Я бы, короче говоря, с удовольствием переписал упомянутый уже день, или хотя бы вечер этого дня, но, по ряду веских причин, с этим мне придется жестко обломиться. В общем, если вы когда-нибудь увидите меня одного на улице в темное время суток, можете быть уверены: инициатива стопроцентно не моя. Похоже на то, что обстоятельства были сильнее меня, например, я выехал заранее, но попал в чудовищную пробку. Как минимум раз в жизнь такое точно случается. И так же, не меньше одного раза в жизнь, случается так, что именно тогда, когда ты молишься о том, чтобы добраться домой без злоключений, твои молитвы не слышат. Или слышат, но делают все ровно наоборот. Спасибо, ваш звонок очень важен. Итак, я не знаю, что такое "чухпень". Но когда это звучит в контексте: "О, эт чо еще за чухпень? Твой друг, а? Ну иди сюда, знакомиться будем..." - и после этого от группы молодых людей, зажавших в угол твоего потенциального друга (конечно же, ты видишь его первый раз), отделяется одна особь и направляется к тебе с намерениями, очевидно, не столь мирными, сколь было заявлено... Нет, ты не хочешь с ними знакомиться. Ты хочешь объяснить, что ты не при делах, но голос вдруг пропадает, позволяя тебе выдавить из себя только какое-то сиплое: "ыыххы". Молодые люди дружно ржут, а ноги у тебя делаются вдруг ватными. Между желанием бежать и возможностью земля дает трещину, которая в секунды становится пропастью. И ты обречен. Зажатый, вдруг очнувшись, толкает стоящую к нему ближе всех особь и пытается проскользнуть мимо, но его сильно бьют в живот, он отлетает назад к стене, кажется, ударяется затылком, оседает на асфальт, получает пинок под ребра и больше пока не встает. Вы оба обречены. Вот тогда, тогда в тебе просыпается ЭТО. У него нет названия. Ты его ему не дал потому, что не знаешь, как одним словом сказать тем, кто такого не испытывал, что значит чувствовать, как сквозь тебя текут, смешиваясь, намертво сцепившись каждым атомом, и тут же легко распадаясь на чистые основы, все добро и все зло, которое кто-либо когда-либо кому-либо причинял, и причинит еще в будущем. И ты ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, где одно, а где - другое. А когда ты становишься настолько щедр, что готов делиться своим незнанием, ты глохнешь, слепнешь, исчезаешь и растекаешься мозгами по космосу. И весь мир глохнет и слепнет вместе с тобой. Очень редко после этого тебя трогают (весьма настойчиво) за плечо и повторяют что-то, что до тебя не доходит. Что-то вроде: "Эй. Ты в порядке?". А потом: "Черт". И еще пару более крепких слов. Слишком редко для того, чтобы можно было поддаться желанию пролежать здесь неподвижно еще пару жизней, прежде, чем у тебя появятся силы на то, чтобы поставить вертикально свое отлитое из свинца тело. Или хотя бы поднять веки. Прежде, чем я узнал, что этот, который меня трогал и спрашивал, был тем самым зажатым "другом", я успел резко распахнуть глаза, сесть и быстро-быстро, протирая об асфальт джинсы, отползти назад, пока не уперся спиной в стену. Кажется, я что-то орал, вряд ли что-нибудь более оригинальное, чем: "Не трогай меня". Его звали Альдо, и я понятия на тот момент не имел, почему он не лежит как попало на земле вместе со всеми теми молодыми чухпенями, блаженно созерцая великолепие вечности. Он тоже этого не знал. Он отряхивался, и растерянно, но не испуганно, а, скорее, заинтересованно оглядывался, а потом спросил, что я с ними сделал. Мне понравилось, что он спросил "что", а не "как". - Ну... Это так сразу не объяснишь, - мне захотелось раздраженно дернуть плечами, в качестве компенсации за извиняющийся тон. Я ему, в конце концов, ничего должен не был. Уж скорее, он мне, если подумать, то я его спас. Альдо сказал, что готов подождать, пока я сформулирую. У этого парня, похоже, была уйма свободного времени, что, в принципе, объясняло, почему он шатался по темноте и искал неприятностей на одну из точек своего тела. Пока я формулировал, он сел рядом со мной, не сильно, видимо, переживая за чистоту своей одежды. Хотя терять ему было нечего: его знатно поваляли, отряхивайся, не отряхивайся, а поможет только замена. - Короче, я их вернул. К истокам, - я зачем-то указал на одного из лежащих, бестолково глядевшего в небо. Этот стоял ближе всех ко мне. Лежать, значит, тоже дольше всех будет. - К истокам чего? - уточнил Альдо, протягивая мне открытый коробок чуть побольше спичечного, в котором лежали леденцы. Курить отучался, что ли. Леденец, который я взял, оказался вишневым. - Всего, - пояснил я, и все-таки пожал плечами, хоть и не раздраженно: если и была во мне какая-то злость поначалу, то ее быстро съела усталость, - они скоро очнутся и будут, как дети. Ни что такое "хорошо", ни что такое "плохо" не понимая, типа того. - И долго? - Пока не поймут заново. Потом я еще рассказал, что быстро поймут, и ничего не изменится. Если только как-нибудь случайно не попадут в монастырь, где им сразу после того, как они очнутся, не привьют другие ценности, и не покажут другие ориентиры. Чего, определенно, не случится. Альдо подумал и предложил рабочее название для этого процесса: "реморализация". Реморализация. Неплохое слово.