Соната воспоминаний

      «15 июня. „Дай мне 10 дней, и я попытаюсь тебе помочь. 10 дней. И все…“, — вот, что сказал Сехун на крыше, когда мы встречали рассвет. 10!!! Я не знаю, как прожила все это время. Старалась отвлечь себя всем, чем только можно: вспоминала игру на синтезаторе, привезенное Чанелем, ходила к Суджон на работу, временно работала в приюте для собак, помогая подруге…       Разговаривала с мамой и папой по телефону почти каждый день. Они рассказывали много смешных случаев из моего детства. Я хочу встретиться с ними как можно быстрее.       Сегодня 9 день, но я больше не могу ждать! Спрошу у Сехуна сегодня вечером. Кстати о нем. Я заметила, что с того момента, как мы сидели на крыше, отношения с Сехуном стали еще крепче. Я и в правду стала ему доверять и больше не чувствую дискомфорта. Не знаю причину, но теперь я стала замечать каждую деталь. Например, Сехун всегда спит, закинув ногу на подушку (а раньше на меня); за завтраком он все еще сонный, поэтому медленно моргает; перед выходом он обязательно посмотрит в зеркало, засунув руки в карманы; обожает видео-игры (он зависает в гоночных играх, вместо выполнения отчетов); у него есть два острых клыка и маленькие веснушки… Забавно, не правда ли?»       — Малыш, — крикнул Сехун, как только зашел домой. — Я пришел.       — Кушать хочешь? — ДаНа выкатилась на стуле из комнаты.       — Да, хочу.       — Подожди, я разогрею ужин, — она побежала на кухню, но оказалась перехваченной Сехуном. — Эй, что ты делаешь?       — Не знаю, — он улыбнулся. — Просто хочу обнять тебя. Вот мне интересно, почему ты не любишь обниматься?       — Не знаю, — она тоже незаметно улыбнулась. — Но я уже не так остро реагирую, когда ты вот так просто обнимаешь меня.       — Это прогресс, малыш.       — Все, отпусти. Ты же голоден.       — Ты сегодня опять ходила к Суджон на работу?       — Нет, — ДаНа тянулась к самой высокой полке, чтобы достать тарелку, — я сидела за нотами и пыталась сыграть хоть что-то.       — Как успехи? — он встал и помог ей взять посуду.       — Я могу сыграть гамму, — наигранно радовалась ДаНа. — Но больше ничего. Немножко тяжело.       — Да ладно тебе, все в порядке. Ты еще вспомнишь.       — Кстати, Сехун, почти десять дней назад ты…       — Да, помню. Мы едем на эти выходные в одно очень памятное место, — от волнения он отложил палочки в сторону. — Думаю, тебе пора собирать вещи. Не бери много: поедем только на три дня.       — Ура! — ее глаза ярко заблестели. — А куда мы поедем?       — Куда-то.       ДаНа ждала, пока парень поужинает, и они смогут вместе собрать вещи.       — Малыш, твой чемодан должен быть в шкафу. Ты пока доставай одежду, полотенце и прочее. Мне нужно спуститься к машине.       — Хорошо.       ДаНа выбирала одежду, которую возьмет с собой, создавая вокруг себя хаос и беспорядок. Эта суета напомнила ей кое о чем:       « — Я тебя умоляю, возьми платье или юбку. — Мама! — ДаНа, ты же… — Да, мама, я девочка. Но в этом комбинезоне мне будет удобнее. — Ты упрямая, как… — Я тоже тебя люблю! — И смотри, ДаНа, слушайся своего брата. Он полностью берет ответственность за тебя. — Не волнуйся, мам, мы просто уедем загород.»       Она вытерла тоненькую дорожку от слез и продолжила собирать вещи, думая о родителях: «И почему я до сих пор не встретилась с ними?»       — Малыш, у меня есть подарок, — в комнату бесшумно вошел Сехун.       — Что?       Он протянул ей большой черный чехол, покрытый пылью. В последний раз она видела такие у детей в музыкальной школе, но меньших размеров. ДаНа с интересом легонько потрясла чехол и открыла его.       — Это… мое?       — Целиком и полностью.       — Моя… с-скрипка? — от удивления ее голос стал дрожать. — Я играла на ней? О боже.       — Ты можешь и сейчас играть тоже. Давай же, попробуй. Сейчас только восемь вечера, так что мы можем шуметь и надоедать соседям.       — Ладно… Подожди минуту. Дай мне сконцентрироваться.       ДаНа с толикой волнения провела рукой по грифу, задевая струны, которые выдавили из себя непонятный скрип, затем ущипнула их одну за другой. Недалеко лежал смычок, на котором осталось несколько следов от ногтей.       — Первое: держать скрипку надо так, чтобы пальцы были перпендикулярны струнам, и звук шел чистый. А дальше… Наверно, надо взять смычок в руки и сыграть что-нибудь.       — Давай, малыш, у тебя получится.       «Два раза безымянный палец на струну соль, два раза безымянный палец на струну ре. Это же так просто. Давай, ДаНа! Файтин!»       — О! — вскрикнул Сехун, как только полились тихие звуки. — Это же «Twinkle little star»! Я прав?       — Да, но… Как?! Как я смогла сыграть на скрипке, если сегодня та же мелодия не получалась на пианино?       — Может, попробуем усложнить задачу? Сыграй-ка мне…       Сехун не знал названия всех произведений, зато мог их напеть. Так ДаНа сыграла отрывки из симфоний и сонат Бетховена, «Времена года» Вивальди и даже Паганини.       — Знаешь, я вспоминаю один концерт. Мы выступали с ансамблем с «Капризом #24». Было две партии. Перед началом праздника я страшно нервничала, поэтому на смычке остались следы от моих ногтей. Даже сейчас я чувствую в животе какое-то напряжение и вакуум одновременно. Такое возможно?       — Из-за волнения и не такое начинается, малыш. Может, ты вспомнила что-нибудь еще?       — Да. Наши музыкальные экзамены. Вся наша группа волновалась еще сильнее, чем перед концертом в театрах и оперных залах. Чтобы руки не тряслись, наши девочки пили по столовой ложке коньяка, который приносила учительница Со. Но позже мы узнали, что это был яблочный сок, смешанный с валерьянкой. Хорошие деньки…       — Раз ты размяла свои пальцы, может, попробуешь и на пианино? Не страшно, если ничего не получится.       — Хорошо.       Она вдохнула поглубже и опустила пальцы на белые клавиши. Видя, в каком напряжении находится ДаНа, Сехун тихо заговорил с ней.       — Все в порядке?       — Да.       — В голове играет какая-нибудь мелодия?       — Целая тысяча.       — Отлично. Какой-то звук должен быть громче остальных. Слышишь?       — Да.       — Теперь замри и прислушайся к этой мелодии. Попытайся вспомнить название, ноты… Получается?       — Не знаю.       — Давай вспомни первые ноты, а дальше все получится само по себе.       — Хорошо-хорошо… Ля, до, ми. Первые такты по четыре раза. А затем…       Она продолжала играть на пианино, будто тренировалась целый день. Никаких ошибок, никаких пробелов. Пару репетиций, а потом можно выступать на публике. Но как? Почему все получилось, стоило только Сехуну попросить об этом?       — Малыш, это потрясающе! Невероятно! Как так? — у Сехуна глаза стали круглыми, а зрачки расширились. — Может, ты соврала мне?       — Нет… Я говорила правду… Я сама не знаю, — ее пальцы дрожали, стуча по клавишам. — Как это могло получиться?       — Что ты сыграла только что? — спросил Сехун.       — Людвиг ван Бетховен. Соната для фортепиано 14. До-диез минор. По-другому, «Лунная соната». Ты слышал историю, связанную с этой сонатой?       — Нет. А ты ее помнишь?       — Да, — сосредоточенный взгляд девушки устремился куда-то вниз. — Бетховен ближе к тридцати годам стал терять слух. Если раньше он мог услышать даже неправильную ноту, когда играл целый оркестр, то теперь он еле различал слова, сказанные собеседником. Бетховен не хотел, чтобы все узнали о его болезни, поэтому сторонился общества. Пока в его жизни не появилась юная ученица Джульетта Гвиччарди. Именно в эти светлые и радостные дни он написал сонату. Композитор даже думал о женитьбе с ней, но она предпочла другого австрийца. Представляешь, в каком настроении он заканчивал сонату? Предательство любимой, потеря слуха, невозможность исправить все это… Поэтому «Лунная соната» заканчивается так, словно обрушивается мощный шторм, ураган. Мне кажется, это самое печальное произведение Бетховена. Ты слышал о его письме? — Сехун отрицательно помотал головой. — «Бессмертной возлюбленной». Бетховен не пишет имя этой девушки, поэтому существует аж семь догадок. Но мне кажется, что оно для графини Гвиччарди. Никогда не забуду, как начинается письмо: «Мой ангел, моя жизнь, мое второе я…». Знаю, что звучит это напыщенно, но что-то зацепило меня в этих строчках. Может быть, его нежность, забота, волнение, любовь. Любовь, которая оставила после себя осадок ярости. Ты готов подарить всего себя, но почему-то никто это не оценивает, даже игнорирует. Ты можешь вести себя отстраненно, пытаться привлечь внимание, но все бесполезно. Злость к себе за то, что ничего не получается… Но на какое-то время отчаяние отступает, и ты веришь, что избавился от этой глупой привязанности. Но стоит вам только столкнуться снова, как все чувства оживают и обостряются сильнее прежнего. А потом…       — Все-все, — прошептал Сехун, взяв ДаНа за руку. — Забудь об этом. Та боль навсегда останется в прошлом, обещаю. Больше не думай об этом, ладно, малыш?       — Нет, у меня нет никакой боли.       — Врешь.       — Нет. Соната навеяла на меня такие мысли. Вот и все. Не переживай.       — Как скажешь, — он обнял ее за плечи. — А теперь пора собирать вещи.       — Что с тобой? Почему ты стал так часто обнимать меня?       — Не знаю. Хоть я и знаю, что ты не любишь это, но все равно продолжаю. Так мне можно обнимать тебя?       — Не так часто, — ДаНа, улыбаясь, аккуратно сняла его руки с себя. — Что нужно взять с собой?       — Сменную одежду, пижаму, купальник, две пары полотенец, шлепки, солнцезащитный крем, аптечку и… Думаю, это все. Но ты можешь взять что-нибудь еще.       — Хорошо.       Она убрала скрипку обратно в чехол и достала чемодан, откуда выпала фотография. На снимке была ДаНа и какой-то, обнимающий ее парень, чье лицо не попало в кадр. Девушка улыбалась так, что на щеке была заметна ямочка. А парень в серой футболке с Микки Маусом показывал знак «V».       — Странно… кто это?       «Не умирай, прошу тебя, не умирай. Я очень сильно люблю тебя. Ты слышишь? Почему я не говорила этого никогда? Ты единственный, кому я могу доверять. Останься…» — снова пронеслось у нее в голове.