Лови моменты своей жизни

Она убьет её. Задушит, прирежет, заставит отхаркивать собственную кровь и утопать в ней же. Она будет метаться в агонии, пока её смех разлетится по всему земному шару. Она увидит в её радужках страх, жгучее желание жить, и угасающую надежду на спасение. Она хочет, чтобы, вися под потолком, она чувствовала боль, несоизмеримую ни с чем. Глаза цвета моря посмотрят на неё с мольбой о пощаде, а она испытает истинное наслаждение, когда девчонка постарается освободиться и сбежать. Она убьет её морально, раскрыв тайну, а затем задавит, как надоедливого комара. Пришибет, как таракана, и насладится этим моментом сполна. Совсем скоро — осталось подождать чуть-чуть, и это отродье Большой тройки не сможет ей помешать. Мойры ошиблись — девчонка умрет раньше, чем предоставится шанс помешать её планам. Олимп падет, Зевс навсегда потеряет власть, а Арес почувствует всю гамму её сладкой мести. Такого зрелища не было со времен Трои. Она сделает всё, чтобы дочурка Посейдона дожила до того момента, как она разрушит Олимп до основания, разобьет каждый мраморный кусок, а потом уничтожит её обожаемые лагеря, за которые они так боролись. Убьет братца и друзей на её глазах, и это будет лучше самых изощренных пыток. Заставит захлебнуться слезами, и отправит её душеньку в Подземное царство, да сделает это так, что она попадет на Поля наказаний. Это будет превосходно. Но сначала нужно захватить в плен ту девицу-аресовку — тогда её план вступит в свою истинную силу, и её жажду мести почувствуют во всех частях света. Аннета едва ли соображает, что вообще произошло. Очнулась она на земляном полу, в пещере. В той, куда Госпожа Эн. приказала притащить того полукровку — сына Аида. Девушка медленно приподнимается, хватается за разрывающуюся от боли голову, нащупывает рану на лбу и свежий кровоподтек. Осознание того, что парень сбежал приходит не сразу, также как и не сразу всплывает разговор с ним. Он знает её мать. Он знает её саму! Что ещё может знать этот мальчишка? Она поднимается, одной рукой держась за холодную стену. Сколько она была без сознания? Час? Два? Бежать за сыном Аида смысла нет. Аннета идет вперед, на свет, и спустя несколько поворотов, оказывается у развилки. Пошатываясь, шагает направо. Коридор освещается факелами, её тень прыгает по стенам и полу. Пахнет расплавленным парафином и чем-то травяным. Аннета идет вперед, не обращая внимания на резкие запахи и неожиданные звуки, как и на то, что голова гудит и кружится. Внезапно становится темно, все факелы разом гаснут, а Аннета останавливается. В вспышке перед девушкой появляется женщина. Она одета в тогу, цвета крови, бронзовый нагрудник и греческие сандалии. Шестидесятидюймовый меч спокойно висит на золотом, инкрустированном драгоценными камнями, поясе, в ножнах. Лавровый венок украшает голову, а каштановые шелковистые локоны, такие же как у Аннеты, струятся водопадом на плечи. Матовая кожа, слегка оливкового оттенка, черты лица жесткие. Греческий нос, пухловатые и аккуратные губы, четко очерченный подбородок и скулы. Карие глаза смотрят на тебя со всей палитрой отрицательных эмоций. Любой, кто смотрит в глаза богини, чувствует в себе невероятной силы гнев. Аннета отступает на пару шагов назад, пока богиня, изящно взмахнув рукой, зажигает все факелы в тоннеле. Глаза госпожи сверкают недобрым огнем, когда она замечает рану Аннеты. Радужки наполняются холодной яростью лишь на мгновение, но его хватает, чтобы девушка захотела оказаться отсюда, как можно дальше. Аннета не сомневается, что богиня уже всё поняла, и виновато опускает голову. Мнется, не знает, как начать разговор, и упрямо продолжает молчать, чувствуя на себе злобный взгляд матери. Замечает дернувшуюся тень и ощущает ласковое, почти нежное, прикосновение богини к ране. Захватывает дыхание — её мама никогда не проявляла чувств заботы, как подобает нормальным родителям. Девушка не знает, что такое родительская любовь, и она не сомневается, что отец, узнав о её пропаже, станцевал джигу. Аннета чувствует тепло, исходящие от ладоней матери, и прикрывает глаза. Кажется, ещё мгновение, — девушка заурчит, как кот, от удовольствия. Но наслаждение исчезает, когда лоб начинает едва ли не гореть, и помимо раны, появляется свежий ожог. Девушка вскрикивает, подается вперед, закрывая глаза руками. Слезы, что обжигают щеки не хуже огня, катятся из карих глаз, и Аннета начинает рыдать, хотя и знает, что мать сочтет это слабостью. Это было её наказание. Она провалила задание, значит ярость матери оправдана. Тогда, почему же так жмет в груди, и воздух стремительно исчезает из легких? Она не жалуется на свою жизнь. Не смеет злиться на мать, потому что до тряски поджилок боится её. Не осуждает отца — бывшего генерала, потерявшего работу и звание из-за контузии — хотя, он был строг к девушке, частенько бил, а не так давно сломанная рука иногда ноет. Теперь, когда мать наказывает её почти так же, как и отец, Аннета понимает, почему богиня выбрала именно его. Девушка поднимается с колен, выпрямляется и утирает остатки слез, но не поднимает взгляд и не находит в себе силы взглянуть богине в глаза. — Он уже в лагере, — холодные, как сталь, слова разносятся по коридору, а где-то вдалеке слышится их эхо. — Ты вновь провалила то, что было доверено тебе, Аннета. — Простите, — почти не слышно пищит, сверля взглядом пол, а слезы всё хотят вырваться на свободу. Но девушка не позволяет себе заплакать снова. — Зато Мишель мертва! Твой план сработал, мама, — горячо восклицает, и наконец поднимает взгляд на мать. — Чушь! — кричит богиня в ответ, пока её глаза наливаются невероятно сильной яростью и даже неким безумием. Девушка, в край испугавшись, отходит на большое расстояние. — Она выжила. Её спасли дочь Плутона и Золотое Руно. «Черт!» — думает Аннета, и ненависть постепенно вытесняет любые другие чувства. Она снова осталась невредима! Снова перехитрила смерть. Сначала Мишель — дочь одного из Большой тройки, с её праведным характером и милым личиком — убежала от Гидры, которую Аннета послала за ней. Потом от драконницы, с помощью всё того же сына Аида. Что уж говорить о катоблепасах и минотавре. Теперь, когда, казалось бы, смерть девушке гарантирована, она вновь осталась жива. Фортуна явно на её стороне. — Что прикажете делать, Госпожа Эн.? Убить её? — спрашивает Аннета с почтением. Ей до сих пор странно обращаться к матери на «вы». — Нет. Ей ещё предоставится такой шанс. Для начала нужно схватить Клариссу Ла Ру — дочурку Ареса, — говорит богиня. Во взгляде едва ли успевает проскочить, не понятная для Аннеты, искра, и богиня исчезает.

***

Он не возвращается к ней в лазарет. Не пересиливает себя. Не может понять, чего боится сильнее: ярости Перси, что красной пеленой окутывает глаза парня, когда тот смотрит на Нико, напряженного Джейсона (кажется, рядом с ним воздух электризуется) или чувствовать на себе пронзительный взгляд серых глаз Аннабет, что, казалось, скоро прожгут в нем дыру. Аннабет смотрит так, будто в любую секунду ожидает, что Нико бросится на них с мечом, и искромсает на куски. Ещё он боится увидеть Мишель вновь, и снова повести себя так странно и пугающе. Он пугается самого себя, своих порывов, которые сам понять пока не может. И он боится увидеть в глазах Мишель ненависть, когда она очнется. Это было бы настолько ужасно, потому что Нико тогда будет точно знать, что потерял доверие девушки. Навсегда. Доверие единственного человека, который, действительно, ему доверял. Но больше он боится, что богиня захватит его снова, как марионеточник, а Нико станет безвольной куклой. Она будет дергать за ниточки и смеяться своим безумным хохотом, а он нападет на девушку, и вряд ли промахнется мимо сердца. На лагерь опускаются сумерки, над заливом виднеется несколько розоватых лучей солнца, вода блестит и переливается, как чешуя гиппокампа, а ветер размеренно колышет кроны деревьев. Нико бредет мимо домиков, мимо потухшего кострища, и натыкается прямо на домик номер 13. Была бы воля Нико — он бы никогда не построил домик для детей Аида в таком стиле. Кто вообще додумался представить, что Аидовы дети — вампиры? Стены домика номер 13 из цельных обсидиановых плит, в середине широкого фронтона висит череп, а факелы, воткнутые куда только можно, горят зеленоватым огнем. Резиденция Вольтури отдыхает.* Кованые двери, с горгульей — больше похожей на фурию — вместо ручки. Нико медленно поворачивает её по часовой стрелке, открывает дверь и из помещения валит затхлый воздух. Конечно, домик никто не проветривал. Более того, к нему никто не подходил. В голове Нико пробегает мысль, о том, что, если он умрет в своем домике, его даже никто не хватится, и будут обходить его обитель третьей дорогой. Мысль постепенно возвращается к Мишель. «Она бы спохватилась» — думает, и проходит во внутрь. Внутри домик номер 13 выглядит ещё более готически, чем снаружи. Около стен стоят кровати-гробы, сделанные из лакированного дерева, с медными ручками. Бархатная постель красного цвета, больше похожего на кровавый, и теплое стеганое черное покрывало. В домике жутко грязно, слой пыли вырос на несколько дюймов выше, чем обычно. Сухие листья занесло ветром из-под двери, и теперь получилась своеобразная дорожка, словно из лепестков роз. В домике холодно, свет зеленого огня отскакивает от стен, прыгает лучами по мраморному полу, и один из лучей попадает прямо на его ножны. Негнущимися пальцами кое-как отстегивает меч от пояса, и минуту просто смотрит на него. Ножны блестят не хуже обсидиана на солнце, а рукоять стигийского меча, обернутая куском черной кожи и перевязанная небольшой цепью, в кровавых дорожках. Нико достает меч, сталь алеет при свете греческого огня, а Нико впервые в жизни, будто не узнает свое оружие. Оно кажется ему таким неправильным, таким чужеродным, словно ди Анджело никогда не брал его в руки и не спасал им сам себя. Меч почти убил её. В порыве злости, Нико с лязгом убирает его в ножны, и запускает куда подальше. Меч, пролетев над алтарем Аида, с характерным звуком падает на мраморный пол где-то в глубине домика. Руки Нико трясутся, а мутная пелена, похожая на туман, застилает глаза и разум. Он резко откидывается на стоящую рядом кровать, поднимая в воздух тонну пыли, и закашливается. Открывает окно, сворачивается в клубок. Его морозит то ли от слишком сильных эмоций, то ли от холодного воздуха, проникающего в домик из окна. Нико всё ещё страшно, он не может перестать думать о девушке, что ворвалась в его жизнь, как вихрь, и не пожелала уходить, когда он прогонял её. Теперь, этого больше не будет. Нико начинает засыпать, видя перед собой Мишель, и отдаленно чувствует, что кто-то заботливо укрывает его одеялом. На миг, ему чудится, что это была она.

***

Перси всю ночь провёл около её койки, так и не сумев заснуть. Стрелка часов методично тикает, вслед за своей сестрой тикает секундная и изредка часовая стрелки. Время тянется, словно патока, словно густой мед, и не желает ускоряться. В лазарете стоит едва ли не гробовая тишина, и лишь часы звучат, кажется, слишком громко, а это давит на голову. Пару раз Перси, вроде бы засыпает, завалившись на один бок, и чудом не падает с хлипкого стула. А потом резко просыпается от кошмаров, и заснуть больше ему не удается. И так по кругу, как на чертовой карусели. Небо безоблачное, подсвечивается миллиардами звезд и миллионами созвездий. Луна серебряным кольцом обхватывает землю, и, кажется, ему нет ни конца, ни края. В лагере стоит спокойная и тихая ночь, даже в лесу никого не слышно и не видно из окна палаты. Свет освещает всю маленькую комнатушку. Луна светит ярко, серебром освещая лицо сестры, и Перси думает о том, как жутко она выглядит. За всю свою жизнь, где он крутится, как на вертели, в мире Богов и Монстров, сын Посейдона видел многое, но, чтобы такое состояние было у его друзей, он не припомнит. Через пару часов наступит утро, жители лагеря вернутся в него, и гул голосов снова станет слышаться из всех уголков побережья Лонг-Айленда. Но Перси сомневается, что это будет конец. Как сказала сама богиня — они не победили. Когда короткая стрелка оказывается на цифре шесть, а длинная — на двенадцати, Аннабет приходит в лазарет, принеся с собой бутылку воды и пару сэндвичей. Перси дергается от резко скрипнувшей двери, и переводит усталый взгляд лазурных глаз. Кажется, они потухли, а искра импульсивности навсегда исчезла. Аннабет подвигает второй стул поближе к Перси, садится рядом и протягивает бумажный пакет с завтраком и воду. Перси благодарит девушку, и за раз осушает пол бутылки. Энергия потихоньку возвращается, хотя он и не спал-то толком. Перси поворачивает голову в сторону Аннабет, подмечая, что выглядит она неважно. Синяки залегли под глазами. Волосы плохо расчесаны, а на лице непривычная для девушки бледность. — Я же просил попробовать заснуть, — с едва заметным укором произносит Перси, и слегка улыбается. — Не получилось. Всю ночь думала о Мишель, о том, почему богиня выбрала именно Нико. Ты тоже не спал вообще-то, — возмущается, а губы расплываются в усталой, но красивой улыбке. — Как она? — переводит взгляд на Мишель, улыбка пропадает. — Не приходила в себя, — вздыхает Перси, и чувствует, что вновь переживания накрывают с головой. — Уилл должен прийти, осмотреть рану. Аннабет грустно вздыхает, и кладет голову Перси на плечо. Проходит ещё часа два. Аннабет засыпает у Перси на плече, а тот беспокойно сидит около сестры, едва ли не каждые пять минут бросая взгляд на часы, стрелка которых приближается к восьми часам утра. Солнце уже во всю светит, его лучи прыгают по лицу Мишель и Аннабет, и последняя мило морщит нос. Мишель же лежит, не двигаясь, холодная испарина покрывает ей лоб. Губы двигаются и что-то шепчут, но что, разобрать нельзя. Половица скрипит, не смазанные петли на двери издают тот же звук, и в проеме появляются головы Уилла, Джейсона, Пайпер, даже Лео с Хейзел. Но больше Перси удивило появление Нико. У него было такое лицо, будто его притащили сюда насильно. Они тихо проходят, и Лео закрывает за ними дверь. Нико старается не смотреть на Мишель, и не сталкиваться взглядом с ним, хотя Перси не собирается накидываться на парня с кулаками. Злость, конечно, присутствует, но он не ненавидит Нико. — Как она? — подает голос Пайпер, медленно подходя к койке. Аннабет от создавшегося шума тут же просыпается, сонно трет глаза и разминает затекшую шею. — Без изменений, — отвечает подруге Перси. — Я должен осмотреть её, — говорит Уилл. — Идемте, не будем мешать, — Джейсон открывает дверь, и все следуют за ним. Нико прекрасно знает, что сейчас будет. Он не хотел идти в лазарет, но Хейзел была непреклонна. Все они выходят на террасу, Нико облокачивается спиной на стену, и смотрит на ребят исподлобья. Шесть пар глаз смотрят прямо на него, не сводя изучающих взглядов, и Нико становится ужасно некомфортно. — Нас ждет серьезный разговор, — говорит Перси, скрестив руки на груди. — Я ничего не помню, — отвечает Нико мрачно, и старается смотреть куда угодно, но только не Перси в глаза. Его глаза слишком напоминают глаза Мишель, и он снова, не хотя этого, думает о ней. — Как это не помнишь? Не помнишь, как чуть не покончил с ней?! — громко спрашивает Пайпер, всем своим видом показывая, что невероятно зла на ди Анджело. Нико сутулится под её словами, больше всего сейчас мечтает прыгнуть в тень и скрыться, но вблизи теней нет. — Пайпер, прекрати, — просит Джейсон, положив руки на плечи своей девушки. — Что «прекрати»?! — ещё громче кричит Пайпер, и, кажется, она сейчас накинется на беднягу Джейсона. — Сомневаюсь, что ты был бы таким же спокойным, если бы на месте Мишель оказалась Талия! — Джейсон открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает его, когда девушка произносит: — Слышать ничего не хочу! Если с ней что-то случится, виноват будешь ты! — тыкает пальцем на Нико, и взмахнув волосами, покидает террасу в расстроенных чувствах. Джейсон извиняется перед ди Анджело, и бежит за девушкой, с намерением успокоить её пыл. Нико угрюмо молчит и понимает, что Пайпер права. Только, с Мишель уже случилось. Она доверилась ему. — Послушай, Нико, Пайпер просто злится и переживает за Мишель, — начинает Аннабет. — Но она права! — восклицает Нико, и земля под ногами начинает ходить ходуном. — Это из-за меня она сейчас лежит, больше похожая на труп, и Уилл перевязывает ей раны! Из-за меня, понимаете?! Кто знает, как долго я служу богине? Вдруг, это я стою за теми нападениями в Санта-Марии и в Сан-Хосе? Вдруг, это я наслал вентусов, катоблепасов и минотавра? Вдруг, из-за меня на Мишель напал тот монстр из подземелья? Вдруг, это я виноват в том, что Джейсон едва ли не погиб? А я ведь даже этого не помню! — в сердцах кричит Нико, и поочередно глядит на полукровок, замечая, что они удивлены его поведением. — В его словах есть резон, — отвечает Аннабет, а Нико опускает голову. Земля перестает дрожать. — Аннабет, как ты можешь так говорить? — Хейзел с осуждением смотрит на подругу, и подходит к брату, будто стараясь его защитить. — Ты же знаешь, что Нико никогда бы… — девушка не может совладать в эмоциями, и запинается. — Знаю. Он сделал это, — Аннабет указывает на лазарет, намекая на Мишель, — не по своей воле. Богиня управляет и, скорее всего, в любой момент может начать управлять Нико снова, — этого Нико и боится больше всего. — Погодите, нужно со всем разобраться. Нико, рассказывай, всё, что знаешь, — просит Перси, уже позабыв о злости. Откровение Нико, было своего рода, извинением. Нико рассказывает абсолютно всё, что помнит и знает. Говорит и о том, как очнулся в пещере и что, говорил с Аннетой. Объясняет ребятам, как добрался до лагеря. А затем спрашивает о том, что тревожит сознание Нико сильнее всего: — Как это было? — едва ли глотает ком, и поднимает глаза. Полукровки переглядываются, словно мысленно спорят о чем-то, и Перси, наконец, начинает говорить. — Когда богиня обратилась ко мне, ты вдруг появился за спиной Мишель… — Появился? — перебивает Нико сына Посейдона. — Из тени что ли? — Нет, — качает головой Аннабет, и продолжает: — из мерцающего белого света, теней для перемещения там и близко не было. Когда Мишель встала, я успела заметить только блеск меча, а потом всё произошло слишком быстро. Джейсон и Перси среагировали первыми, и оттащили тебя от Мишель. Она упала, потеряла сознание, а мы с Пайпер и Хейзел пытались остановить кровь. Краем глаза я видела, что ты хотел напасть на парней, но, видимо, понял, что против них двоих не выстоишь, и исчез точно так же, как и появился, — закончила свой рассказ Аннабет, сочувствующе посмотрев на Нико. Всё было ещё хуже, чем предполагал Нико. Он даже не пытался сопротивляться! Тогда, какова же сила её контроля? Нико кладет голову на руки, и едва ли не начинает кричать от бессилия. «Черт возьми!» — мысли роятся и копошатся в голове, словно пчелы в улье. Их слишком много, они слишком тяжелые и слишком запутанные. И Нико не справляется с ними сам. Уилл выходит из лазарета через полчаса. В руках он держит перевязочный материал и какую-то склянку с зеленоватой мазью, что пахнет просто отвратительно. — Уилл, как она? — спрашивает Перси, выпрямляясь. — Состояние стабильное. Золотое Руно сделало свое дело. Вывело из её крови яд Стикса, — Уилл неодобрительно косится на Нико, но молчит. — Уилл, пожалуйста, не говори никому о том, что Нико ранил Мишель, — просит Перси, увидев непонимающий, но благодарный взгляд сына Аида. — Я никому не скажу. — Когда она придет в себя? — спрашивает Нико. Ему кажется, что голос дрожит. — Она сейчас спит. Просто восстанавливает силы и энергию. Думаю, сегодня должна проснуться. — Спасибо, Уилл, — говорит Аннабет, Перси жмет ему руку, а сын Аполлона, кивнув, сходит по ступенькам с террасы. — Если бы Хирон был здесь, — тянет Хейзел, осматривая глазами цвета золота округу. — Он, наверняка, что-то знает о богинях, контролирующих разум. — Но его нет, Хейзел, — отвечает Лео. — Зато, есть библиотека, — говорит Аннабет, и Нико кажется, что девушка сейчас засияет от внезапной идеи. — Думаешь, сможешь что-то найти? — неуверенно спрашивает Хейзел. — Уверена. Хейзел, можешь мне помочь? — Конечно. Идем? — Аннабет кивает, и, попросив Перси сообщить ей, если Мишель очнется, вместе с дочерью Плутона отправляются в сторону Большого Дома. Перси, Нико и немногословный Лео остаются на террасе одни.

***

Ей больно. Настолько, что хочется зажать в зубах простыни, и просто реветь. Чувствовать горячие слезы, и понимать, что всё ещё жива. Ощущать, что боль нарастает, и уже биться в истерике от того, что не можешь прекратить это мучение. Слишком больно. Слишком невыносимо. Боль жгучая, острая, медленная. Словно замирает время, она и боль. А затем нарастает сильней, медленней. И слезы всё текут, и губы — дрожат. Как и руки. Вроде бы, кто-то зовет её, называет имя ласково, но голос надрывается. Чьи-то слезы капают ей на руки, лицо. Чувствует прикосновение, липкое такое, и её рука тоже липкая. Как клей. Вроде, она слышит визг или крик, и хлопок. Но потом всё исчезает. Кажется, исчезает она сама. Исчезает из жизни. Когда Мишель открывает глаза, она замечает возле себя Перси. Брат спит, полулежа на её постели, и пускает слюни. Удивительно, как он ещё не упал? Она дергает рукой, в вену воткнута игла, а на тело давит что-то довольно тяжелое. Поднимает голову, щурясь от неприятной остаточной боли в районе живота, проглатывая горький ком, и ощупывает рукой. Золотое Руно — а это, кажется, именно оно — мягкое, немного пушистое, но тяжелое. Завитки золотой шерсти барана красивыми складками струятся, переливаясь на солнце, словно камень берилла. Она с выдохом опускает голову на подушку, вытаскивает иглу из голубой вены, слегка шипя от противных ощущений. Копошащиеся движения Мишель будят Перси, и сын Посейдона, несколько непонимающе оглядевшись, натыкается на пару лазурных глаз, что с легкой виной смотрят прямо на него. — Мишель! — радости Перси не было предела, он подается вперед, крепко сжимая сестру в объятиях. Крепких, но не настолько, чтобы Мишель стало больно. Кажется, Перси уже не помнит себя от облегчения. Он весь испереживался за три дня! — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Перси, но видит, что девушка косится на стакан воды, и мысленно хлопает себя по лбу. — Да, конечно, прости, — протягивает Мишель стакан, а девушка, руки которой трясутся, едва ли не расплескивает всё содержимое на себя. Перси, поддерживая стакан, помогает Мишель напиться. Когда стакан наполовину опустел, Мишель, прочистив горло, наконец произносит: — Нормально. Хотя, знаешь, меня несколько напрягает, что я похожа на мумию и укрыта шерстью барана, — Мишель улыбается, а Перси начинает четко осознавать, что до невозможности скучал по сестре. Она с ними всего-ничего, а у него такое чувство, словно всю жизнь знакомы и всю жизнь вместе, как близнецы. Парень смеется приглушенно, слегка покачнувшись на стуле. А потом начинает вести никуда не ведущую беседу, просто спрашивает обо всем, о чем спросить ещё не успел. Слишком они были заняты поиском. Теперь-то он будет больше проводить с Мишель и Тайсоном время, потому что знает, что жизнь полукровки слишком коротка. Когда время приближается ближе к полудню, солнце висит в зените, Перси вдруг вспоминает, что обещал Аннабет. — Мишель, я обещал Аннабет, что сообщу ей, когда ты придешь в себя. — Да, конечно, иди, — говорит Мишель, улыбнувшись. Мысль о том, что друзья беспокоятся о ней, греет. — Уверена? — недоверчиво спрашивает сын Посейдона. — Абсолютно. — Тогда, я пошел, а ты не скучай. Скоро вернусь, — Перси ерошит волосы Мишель, и, продолжая улыбаться, покидает лазарет. Спустя мгновения, дверь скрипит и открывается, а Мишель, задумавшись, дергается, и тут же рана напоминает о себе тянущей болью. В проеме появляется голова Нико, а потом, когда дверь открывается шире, Мишель может рассмотреть Нико всего, с ног до головы. И заметить его дрожащие пальцы, слишком бледную кожу, осунувшуюся спину, и взгляд темно-карих глаз, которые, казалось, черные-черные, словно тени в Специйском лесу, и девушка вдруг понимает, что даже Нико не присуще такое поведение, потому и не начинает говорить первая, как хочет изначально, а ждет, пока парень, собравшись с силами, заговорит сам. А он мнется, топчится на одном месте, заглядывает себе за спину, будто боится слежки, и явно хочет убраться отсюда, как можно дальше, и как можно на дольше. Но уже слишком поздно, и Нико прекрасно понимает, что поговорить с девушкой ему всё же придется, иначе не только Хейзел, но и сам себя в порошок сотрет, коря. А Мишель терпеливо ждет, смотря Нико прямо в чернь радужек, и не понимает, как этот парень пытался её убить. Это кажется таким странным, потому что Мишель знает, что на подобное Нико попросту не способен. Или, может, она его и не знает совсем? — Я ничего не помню, — наконец-то говорит сын Аида, посмотрев на Мишель внимательно, даже несколько пытливо, и чего-то ожидающе. Он закрывает дверь, осмотрев в коридор лазарета ещё раз, и слишком быстро пересекает маленькую по площади палату, усаживаясь на стул рядом с девушкой. — Абсолютно ничего. — Не переживай, — просит Мишель, а про себя вздыхает облегченно. — Я знаю, что не смог бы причинить кому-то вред, — Мишель едва ли подбирает слова. Ей сложно, но гораздо сложнее Нико сейчас. Даже для него — вечно закрытого в себе и не подпускающего никого — слишком сложно признать, что не виновен. Почти невозможно. — Как ты? — спрашивает Нико, подняв слегка затуманенный взгляд на девушку. — Уже лучше. На мумию только смахиваю немного, — Мишель улыбается, и какое-то подобие улыбки трогает губы Нико. Она не спешит спрашивать о том, что и так очевидно, но ещё слишком скрыто тайнами и уловками. Словно нитки, связанные в толстый клубок, а она никак не может его распутать. — Ты ненавидишь меня? — спрашивает Нико, а сам чувствует, как холодеют пальцы от волнения, и сердце бьет набатом где-то в горле. Слишком быстро и громко. — Нет, ты что? — лицо девушки вытягивается, в глаза, кажется, сейчас на лоб полезут. — Перестань так думать, — грозно говорит Мишель, с нажимом, как Пайпер, что пыталась монстров в Новом Риме обуздать. «Что за ересь он несет?» — думает, а в голове, словно кто-то на ухо шепчет: — «Ты тоже бы так думала, если бы сделала что-то подобное с ним» И Мишель не может не согласится. Они разговаривают о чем-то незначительном, но Мишель радуется, чувствуя заботу парня. А, когда слышит извинения, отчего-то вспыхивает, как спичка, и просит его прекратить. Но Нико не может. Он чувствует вину, насколько сильную, что кулаки сжимаются, и сухожилия едва ли не трещат. До сих пор не может понять, как решился сделать это. Хотя, отчасти уже принял. Но когда же его перестанет мучить мысль? И перестанет ли? Нико не может понять, почему Мишель не сердится. Почему не накидывается своими хрупкими, с четко выступающими костяшками, кулаками на него, не помня себя от ненависти. Почему она продолжает общаться с ним, как ни в чем не бывало? Слишком много «почему», и слишком мало «потому что». Спустя час, что Нико провел с девушкой, в палату заходят все. В лагере начинается оживление, слышатся голоса. Уставшие, кое-где надрывные, ослабленные долгими рыданиями и хриплые. Сломанные, сказал бы Нико. Когда-то, таким же был и он, и говорил так же, и снова стал бы, если бы Мишель погибла. Все в комнате смотрят на Нико слишком изучающе, явно ждут чего-то, и он знает что. Когда Аннабет и Пайпер едва ли не набрасываются на Мишель с криками и взвизгами радости, Нико встает и отходит подальше. — Я, пожалуй, пойду, — говорит скорее себе, чем кому-то ещё, и, уже собравшись ретироваться, вдруг натыкается на руку Джейсона, что преграждает ему путь. — Что? — спрашивает слегка раздраженно. — Нужно поговорить. — Я рассказал всё, что знал. — Плохие новости, — вдруг говорит Перси, и девочки тут же замолкают, а Нико оборачивается. «Что ещё?» — думает парень, пока Перси, привлекая внимание, начинает говорить: — Клариссу похитили. Прямо в Лагере Юпитера. Точно также, как и Рейну с Фрэнком, — слова зависают в воздухе, словно кто-то выключает радио, и в ушах остаются лишь обрывки фраз. Словно шипят на задворках сознания. Мишель не понимает, как эту бойкую, говорящую бравадную речь, девчонку смог кто-то одолеть. Кларисса всегда казалась непобедимой, идеалом в мастерстве владения оружием, к которому стоило стремиться. А теперь она заточена в плену у богини, и никто не знает, где они, что они, и живы ли вообще. Мишель знала, что даже не озвучивая подобные мысли вслух, все подумали об одном и том же. — Вам не кажется, что это закономерно? — резко и коротко спрашивает Аннабет, а полукровки едва ли не замирают от её внезапной идеи. Мишель буквально слышит, как крутятся в голове дочери Афины шестеренки, мягко и плавно жужжа, потому что думает о богине Аннабет много и часто, если не постоянно. — Что ты имеешь в виду? — подает голос Лео, что стоял в самом углу, и все тут же энергично начинают кивать, подтверждая, что тоже не против узнать. — Смотрите, — начинает Аннабет с видом знатока, и Мишель почему-то даже не сомневается, что девушка права будет. — Рейна — дочь Беллоны, Фрэнк — сын Марса, а Кларисса дочка Ареса. Вам не кажется, что это закономерно? Все полукровки, которых она похитила, имеют отношение к войне. Они дети божеств войны! Все они, понимаете? — Аннабет не допускает даже мысли, что может быть не права. Вот, что она упустила. Вот, что не давало ей покоя столько дней. Богиня с войной связана. В библиотеке Аннабет находит много богов и богинь, которые могу контролировать разум, но с войной они не связаны. Значит, богиня контролировать разум сама не может, а использует чью-то силу. Всё просто, да так, что смеяться истерически хочется. — И что это значит? — спрашивает Перси, не уловив суть мыслей девушки. Да, вряд ли кто-то уловил. Аннабет вздыхает, едва воздержавшись от закатывания глаз, и буквально по слогам объясняет парню и всем остальным о своей догадке. Спустя мгновение, всем становится всё понятно. — Если она связана с войной, — начинает Нико. — Вы должны знать, что она себя называет Госпожа Эн., — продолжает Нико, вдруг вспомнив об этом странном имени. — Госпожа Эн.? — озадаченно спрашивает Пайпер, а Мишель подтверждает слова сына Аида, рассказывая о том, как они узнали это. — Мне нужно время, чтобы обдумать, — Аннабет прощается с Мишель, сказав, что заглянет к ней сегодня и, схватив Хейзел с собой, уходит из лазарета. Друзья остаются с Мишель до вечера, пока зенитное солнце склоняется к горизонту, и вдалеке Мишель слышит, как полукровки идут к амфитеатру, где уже во всю горит лагерное кострище, цвета черного золота. В лагере стоит душный воздух, словно его всего выкачивают насосом, а новый не поступает. Словно безмолвные рыдания зависают в пространстве, и душат, душат, душат, слишком сильно давя на горло. Наблюдательность Мишель не подводит девушку и в этот раз, и она замечает скованные, рваные и резкие движения друзей, а на лице — застывшая маска беспечности, которую разбить проще простого — стоит лишь захотеть. — Что происходит? — спрашивает Мишель так внезапно, что Пайпер, задумавшись о чем-то таком, что глаза-калейдоскопы блестят ещё ярче, дергается. Все они переглядываются, и Мишель ещё сильнее чувствует, что полукровки что-то скрывают от неё. Что-то очень-очень важное. — Саван, — мрачно говорит Нико, едва решившись на это слово. Ком застревает в горле, а слова, если и хотят вырваться, то не могут. Как она могла даже на секунду поверить в то, что всё хорошо?! — Сколько? — хрипло, почти не дыша, с придыханием. — Много, — отвечает Лео, громко сглотнув. Они уходят, оставив Мишель одну, но обещают прийти завтра. Когда двери закрываются, она всматривается в неясные очертания теней в амфитеатре, словно ищет там правду или ложь, опровергающую догадку. А потом видит шелковые ткани, в которые бережно замотаны тела, что больше никогда не встанут, не улыбнутся, не засмеются. Слишком великая роскошь для их мира. Насчитала с два десятка тел. Пока. Отчего-то Мишель жалеет, хотя уверена, что большинство из них не знает. Никогда не здоровались в лагере, если пересекались, и печаль накрывает девушку с головой. Они немногим старше неё самой, но что-то подсказывает, что погибли они героями — волевыми и самоотверженными — такими, какими и должны быть дети богов. А она ни разу не героиня. Слишком труслива. Слишком нерешительна. Слишком медлительна. И эта медлительность уже едва ли не стоила ей жизни. В амфитеатре сначала шумно, а потом вдруг тихо, звуки, как натянутая струна гитары, зависли и всё ещё продолжают висеть в воздухе, когда Мишель прикрывает глаза, которые мутной пеленой застилает, слушая чей-то приглушенный крик. Что не выдержал мертвой тишины.