Лови моменты своей жизни

Это страшно. Там, где неизвестность окутывает плотными звеньями, что порвать нельзя, — это страшно. И от бессилия и страха, что чувствуется всеми клеточками раненной кожи, выть, как зверь одичавший, хочется. И тьма, что завлекает руками холодными, словно, — лёд, и никак иначе, — будоражит её всю, колючей волной дрожь до беления пальцев. Остаться совершенно одной так страшно, так омерзительно больно, так отчаянно, что крик глухой и давящий на слух, в глотке застревает комком противным. И слёзы, удушающие, горячие, словно воск расплавленный, по лицу. А затем Мишель глаза открывает и ничего перед собой не видит. Только мглу чернеющую, словно сам ад кромешный. Словно только краска черная у художника была, что судьбу их рисует, и только впереди — полоса препятствий, пройти которую, — заведомо знает — не удастся. Пророчество сбудется здесь и сейчас. Мишель кажется, что она заледенела, во льду толстом, куда звуки не проникают совсем. И только руку Перси, — тёплую и влажную от волнения — чувствует и тут же заметно успокаивается. Они в воздухе зависают и стены темноты адской, словно прозрачные, но ощутимые, до боли, давят. А затем что-то твердое под ногами Мишель чувствует, и понимает, что стоит, крепко сжав ладонь брата. Перси ладонь сжимает в ответ, и Мишель не видит, но чувствует, — брат смотрит прямо глаза в глаза. Это так важно. Так нужно обоим, потому что знают, — последний, черт возьми, раз. Последний. А затем слух режет, металлом ударяющимся друг о друга, и искры щелкают впереди, отчего полукровки, за руки схватившись, вздрагивают разово. А потом Мишель понимает, что Нико рядом нет, руки его не чувствует, и страх, что бьет её всю, колким иглами режет, возвращается вновь, с кровью смешавшись, с антителами. Только они от страха скользящего по воздуху, которого не видно, не спасают. Тьма рассеивается резко, солнце по глазам ослепительно бьет, и полукровки, зажмурившись, блики перед глазами унять пытаются. А затем чувствуют ветер, тёплый и пыльный, что в ушах шумит гулом невозможным, и с ног сбить пытается. Глаза открывают, что на блюдца похожи, осматриваются, не веря. — Это же… — начинает Лео, руку в волосы волнистые запустив, оттягивая до боли. — …Гранд-Каньон, — заканчивает Аннабет, удивлением сквозящим говоря. — Превосходно, Аннабет. Мамочка тобой может гордиться, — Энио появляется за их спинами, по-матерински положив руки на плечи девушки. — Почему именно Гранд-Каньон? Всё должно быть не так! — восклицает Аннабет, хмурясь. — Должен быть Акрополь! — рассуждает девушка, а Мишель думает о том, что подруге пора замолчать, ведь терпение у богини не резиновое. Но Аннабет упрямится и спорит, пока Энио продолжает снисходительно улыбаться. — Не думала ли ты, моя дорогая, что неверно истолковала пророчество? — задаёт богиня вопрос, что у всех на языке вьется, по рецепторам перекатывается, даже у гордой дочери Афины. Но мысль противная задержаться надолго не может — Аннабет отсеивает её тут же. Ну, не могла она ошибиться! Это блеф. — Это невозможно, — говорит уверенно, но нотка тревоги слабым сопрано успевает проскочить. — Ты начинаешь меня раздражать, Аннабет, — говорит Энио, глаза которой, — Мишель четко видит — недобрым огоньком загораются, отчего сердце бухает в груди. — Но, так и быть — я сегодня добрая, оставлю тебя в живых, — и улыбается широкой белозубой улыбкой, и, кажется, что рот богини вот-вот порвётся. Передёргивает. А затем богиня изящно подходит к Мишель, у которой всё обрывается, воздух из лёгких — такой нужный воздух — испаряется. Кладет руки на плечи, наклоняясь чуть вперёд, шепчет голосом леденящим на ухо: — Ты знаешь, что такое выбор?  — чувствует, как закипает кровь, тело в жар бросает, а затем резко в холод, до беления пальцев, и Мишель кажется, что она начинает испаряться. Натурально. Едва ли кивает головой, когда вновь звук боя разрезает гул ветряной, и уши закладывает слегка. На миг единый. А потом искры, — белые, жёлтые, смертоносно-черные, — кружатся в воздухе, до земли не долетая, песком осыпаются, когда Мишель замечает их. Два клинка стигийских с упором и четкостью бьют по друг другу, вереницу создавая, а две пары глаз красивых, маняще-черных, смотрят с горящей на дне ненавистью, что тлеет там всегда. Спичка зажигается — пламя бушует. Два Нико бьются не на жизнь, а насмерть, и глаза девушки тут же наполняются влажными бусинами. Мишель ни черта не понимает, когда смотрит, как Нико раздирает другого Нико на клочья, оттесняет к краю пропасти. Поворачивает голову, ища ответ в глазах мудрой подруги, но находит лишь удивление, что со страхом смешивается. — Ты должна сделать выбор, моя дорогая, — шепчет на ухо. — Один из них самозванец. — Чего ты добиваешься? — не своим голосом спрашивает девушка, ком в горле проглотив едва. Исход определить невозможно. — Чтобы ты поняла, что у всех есть выбор. Судьбы нет, как и Мойр, как и всей той чуши, во что верят смертные, лишь бы оправдать свой выбор. Сделай его. Почувствуй своего Нико, — Мишель машет головой, словно говоря четкое «Нет!». Словно хочет оттянуть момент, время вспять повернуть, но она стоит и смотрит на двоих бойцов, у которых с каждым новым ударом всё больше крови на руках, и слезы вытесняют другие эмоции. И в голове назойливо трепещется вопрос:

Кто?

— Ты не имеешь права так поступать! — кричит Пайпер, что первая в себя приходит, и лишь удерживаемая крепкими руками Джейсона, не кидается на Энио с сжатым в руке Катоприсом. — Ты заплатишь за всё! — Я поняла! — вдруг кричит Аннабет, взгляд темных глаз устремив вперед, что за битвой на равных наблюдают. У Мишель надежда начинает зарождаться, где-то под солнечным сплетением, а между ребер — щекотка. — Надо было тебя всё-таки убить, дочурка Афины. Замрите, — говорит, рукой взмахнув, и все останавливаются — лишь глаза мечутся из стороны в сторону. — Так-то лучше. Не надо мне этих геройских бредней, — медленно поворачивается к замеревшей в страхе девушке, у которой слёзы, кажется, в кожу впитываются. Кровавыми дорожками. — Отпусти их, — просит тихо, пока плечи нервозно дёргаются. Кажется, она сломалась, как карточный домик — пополам. — Выбор за тобой, Мишель Вайт, — говорит её имя в пренебрежительном тоне, отчего девушка вздрагивает слабо, поворачиваясь в сторону двоих Нико ди Анджело. Мишель понимает, что должна сделать. Но это так опасно. Но это так сложно, что девушка замирает, так и не сделав заветный первый шаг. Что будет, если она выберет неправильно? А в голове, как обычно, ответ сам находится:

Второй умрет.

Почему-то ей хочется вернуться домой, чтобы весь мир, что открылся для неё вдруг, исчез навсегда, и она была с родителями вместе. На какой-то момент, она даже хочет, чтобы не было ни Перси, ни Нико. Но затем девушка головой машет, стискивая кулаки добела, ногтями упираясь в кожу. Нельзя так думать! Не сейчас! В голову идея приходит настолько сумасшедшая, что, если она удастся, то придется записаться к психологу снова. А может, и к психиатру. Срывается с места, чувствуя пронзительные взгляды друзей на своей спине, когда меч достает из ножен, в которых он вдруг появился, и браслет снимает с запястья, зажав его в ладони. Выпад за выпадом сотрясает Гранд-Каньон, где ветер цвета жёлтого, где пыль оседает на кожу, где пророчество сбудется. Нико, что слева стоит, отбегает чуть дальше, чем тот Нико, что справа находится. Это даёт Мишель возможность оказаться прямо между ними, ожидая нападения. Оба кидаются на неё с мечами, но тот Нико, который по левую сторону от девушки, останавливает его в миллиметре от Мишель. Второй же бежит, с глазами, в которых захлебнутся ненавистью можно, и его меч направлен точно на дочь Посейдона. Секунда — и тишину разбавляет звук удара о щит бронзовый с трезубцем. Самозванец опешивает, отходит на расстояние, когда Мишель хочет напасть на него, но её опережает Нико, что за спиной стоял. Оттесняет лже-Нико к обрыву, и когда он уже почти падает, так и не сумев контратаковать, вдруг растворяется в воздухе бликами белыми. Кажется, замирает время, когда Мишель смотрит на своего Нико, не веря, что сделала правильный выбор. А в подкорке ужом скользким вьется мысль крохотная, кричащая о том, что не может быть всё так просто. Но есть. Нико дышит тяжело, утирая кровь на руках о штаны грязные, и оборачивается на богиню, смотря таким взглядом, от которого дрожь слабая даже у неё. А затем хочет кинуться на Энио, в порошок стереть, прихлопнуть, как таракана, потому что уже всё — крышу сносит. Но, когда рефлексы готовы в бой пуститься, сын Аида чувствует руку тёплую, что его хватает за предплечье. Оборачивается, чтобы увидеть, как глаза цвета моря бушующего в шторм, с бусинами солёными, смотрят прямо в его, что чернее бездны. А затем руки обнимают за шею, и Мишель плакать начинает, содрогаясь всем своим хрупким тельцем, всё льнет к нему, словно впитаться хочет. Нико о злости забывает тут же, обнимает за талию, чувствуя аромат, что только её именем описать можно. — Ты смогла, — шепчет на ухо, а у Мишель мурашки под кожей. По стенкам вен синих бегут, сталкиваясь в кучки до щекотки по костям. — Я не верю, — сквозь всхлипывания уже редкие. Ведь правда не верит. Не её история. Не о ней. А когда уже слёзы высыхают, спрашивает тихое: — что нам делать? — Я не знаю, Мишель, — отвечает тоже тихое, голову склонив, потому что в глаза ей — такие чистые и честные, такие, в которых тонет с завидным успехом, — смотреть не может. У них нет ни выбора, ни плана, ни шанса на спасение. Мишель знает это, и, как обычно, улыбается, чтобы грусть скрыть, что там, внутри, горит пламенем, лишая любого желания делать хоть что-то. Теряет надежду в самый ответственный момент. Тогда, когда мир на грани. Берет за руку, и бежит к друзьям вместе с Нико. А они стоят, словно статуи — не живые вовсе. А глаза блестят эмоциями противоречивыми слишком, пока Энио стоит рядом, улыбается противно, но глаза горят злобой, как углями тлеющим. — Я выбрала, — говорит Мишель, уже уверенно, хотя сердце готово выпрыгнуть из груди, клетку из ребер вдребезги разбивая. — Оказывается, ты не так глупа, как кажешься, — отвечает едко, с горькой каплей презрения. — Отпусти их всех. Немедленно, — голосом грубым, срываясь на рык, говорит Нико, челюсти сжав до боли. От голоса Царя Призраков убежать хочется, но Мишель стоит, выдерживая волну холодной и липкой дрожи. Иногда, она его боится, не смотря на чувства. — Я не хочу с тобой драться, Нико, — Энио говорит спокойно, голосом тембра красивого. — Да и исход будет явно не в твою пользу. — Что-то ты об этом не думала, когда в пешку свою превращала, — Мишель чувствует этот холодок потусторонний, и ощущает, что трещины, не меньше нескольких дюймов, рассекаются паутиной по оранжевой земле Гранд-Каньона. Видит, как пульсирует венка на шее, а ладонь сжимает меч крепко, что цепь на рукояти скрипит звуком звонким. Видит, что глаза эти черные ненавистью обжигающей смотрят прямо в карие радужки богини. — А кто сказал, что ты был пешкой? — Мишель видит: Нико опешен. Удивление со страхом смешивается в единое выражение черт лица. А она и сама удивлена не меньше. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает девушка. — Ты не был пешкой в моих руках, Нико ди Анджело. Я лишь заставила тебя так думать. А всю грязную работу, — в этот момент Энио многозначительно смотрит на Мишель, — выполнила твоя проекция — точная копия. Не ты, — рядом появляется лже-Нико, безэмоционально рассматривая округу. Мишель видит как вина, что камнем, грузом тяжким, на плечах лежала — падает, как стены одиночества недавно. Облегченный вздох, а затем глаза от ужаса расширившиеся, и аура черная на коже блестит, когда Нико руку девушки отпускает, пальцы в кулаки сжимает. — А-а-а! — кричит, кажется, голосом не своим, кидается на Энио с мечем совершенно безрассудно. Мишель его остановить не успевает, потому что в тень сын Аида проваливается в одну секунду, чтобы появиться из собственной тени богини неистовой войны. И встретить своим мечем бронзовый меч богини. И заметить глаза её, что чернеют мгновенно, — Мишель чувствует: взглядом в прах обратит, только повод дай. А Нико его только что дает. И тем самым богиню отвлекает, чтобы она контролировать полукровок не могла. А они тут же двигаться начинают, и Перси в то же мгновение рядом с сестрой оказывается, в объятиях стискивая. Ведь думал, что уже не сможет этого сделать. — Перси, нужен план, — говорит Аннабет и вместе с Пайпер ободряюще подруге улыбаются. Самой фальшивой улыбкой. — Что, если напасть вместе? Все вместе? — предлагает Перси, краем глаза замечая, что богиня сиять начинает теми самыми бликами белесыми, а на её месте появляется девушка с мечем обоюдоострым. — Эй, она исчезла! — сын Посейдона смотрит на место, где только что Энио была, а видит лишь круглолицую девчонку.

***

Ему бы так хотелось оказаться где-нибудь подальше от Гранд-Каньона вместе с Мишель, потому что всё, — пазл собрался воедино. Понимает. Вспоминает поцелуй, её приторно-сладкие губы, чувствительные и нежные. Чувствует странное что-то, но такое нужное все эти годы. То, что искал безуспешно в глазах Перси. И видит в точно таких же, но разных. Совершенно. А потом, когда думает о девушке, которую обнимает, перемещаясь в черном вихре из песка кристаллического, осознает, что не держит её больше на руках. Мишель рядом нет, как и остальных полукровок. Только тьма, что спутницей его является. Трагичной. Тенью на ноги наступает, подножки ставит раз за раз. Это так больно — снова потерять то, что нашел. Что радость и спокойствие приносит. Потерять. Не чувствовать. А затем спина болью загорается. И Нико чувствует, что ранен, — кровь пропитывается в хлопковую ткань футболки красными струями, липнет коркой запекшейся. Он не может контратаковать. Или хотя бы отбить атаку, — нападавший слишком быстро движется, взглядом не уловить, только перемещение его слух режет. А затем Нико видит его — отражение собственное, словно перед ним, — зеркало двухстороннее — и взгляд этот его, такой схожий, что дух захватывает. Он, как брат-близнец, — одинаковый. Нико в ступоре — противника своего, что так походит на него самого, рассматривает глазами расширившимися, на выкате. А он времени не теряет, и с ног подсечкой сбивает, а Нико в секундном полете меч замечает, глазам не верит. Клинок стигийский. Встает чуть шатаясь, удар первый едва ли успевает отразить — в миллиметре от шеи. Противник дерется так искусно и мастерски, что Нико кажется, — перед ним он сам. Потому что даже приемы его собственные, те, что сам придумал, против сына Аида выставляет. А он собраться не может, потому что — странно. Ненормально. Потому что силы богини, этой чертовой богини, слишком могущественны. Потому что знает, что сегодня его конец. Нико оттесняют со скоростью большой, к камню не менее большому, за которым, — пропасть, — тьмой, как парами ядовитыми, окутана. А затем он голос, этот мерзкий, снисходительный тембр богини слышит, и краем глаза успевает заметить, очередную атаку пропуская, как Мишель на него смотрит. На них. И как слёзы струятся по грязному лицу, в пепле измазанному, дорожки оставляя, к подбородку. И ярость затмевает глаза красной пеленой, как поволокой, а в голове кровь шумит, и пальцы, бледные и исцарапанные, покалывает, как от тока разрядов, и Нико видит вокруг себя искры, что вихрем у ног кружатся. А затем он слышит крик Маклин, и это заставляет голову повернуть, увидев, что полукровки обездвижены. Пропустить удар ребром меча, что царапает сильно. Почувствовать упавшее сердце, будто крючком его цепляет, когда понимает, что силы не равны. Совсем. И увидеть, как Мишель бежит. Увидеть, как уверенностью сверкают лазурные глаза, как две лагуны, — спокойные. И начать волноваться, потому что понимает, что девушка затевает. Хочется кричать, когда Нико бежит на девушку, меч нацеливая ей прямо в спину. В голове картинки прошлого всплывают, ведь помнит, как девушка из-за него пострадала.

Останавливается в последний момент, чтобы увидеть красивые заплаканные глаза. И утонуть.

А затем удар, как в сплетение солнечное, что весь воздух вышибает из лёгких. Застревает писком в голове. Эхом. И дышать сложно, словно воздух, — яд — кислотой обжигает альвеолы. Тихо прошептать, едва губами шевеля. Слова, что оставляют след на коже.

Ты не был пешкой в моих руках, Нико ди Анджело.

Это, как гора с плеч, — падает, разбивается, как стекло о землю. На мелкие осколки зеркальные. Так нужно. Так важно. Так сильно. А потом понимает, что богиня едва ли не сделала с Мишель. С его Мишель. Когда ярость, что охватывает пожаром чернильным всё его тело, течет по венам заместо крови, Нико кидается на богиню, меч сжимая до скрипа, и ладонь уже печет. Бездумно. Ноги сами бегут, а руки делает точенные движения. Тенью поглощается, едва осознавая, что делает. Дверь открыта. А через неё демоны проникают. Он ненавидит её до пелены, до боли, что сдавливает грудь в приступе, до жгучего желания убить её, стереть, прихлопнуть. Заставить обернуться льдом, как с Охотницей Артемиды это было. И почувствовать усладу, когда богиня разлетится на хрупкие фарфоровые куски. В Бездну. В Тартар. Он хочет это сделать. Сделать прямо сейчас, потому что всё, — грань рассудка прорвана. Мечи встречаются, ударяясь с грохотом грозы далёкой, и Нико отваживается заглянуть в глаза твари. Черная ненависть вместо них. А затем прислужница её появляется, у которой шрам, белесый, с краями красными, на лбу, что старательно чёлкой укрыт. Оборонительная стойка, когда Нико кажется, что это, — последний отчет.

***

— Аннета… — шепчет девушка, едва заметно, едва губами шевеля. А затем, как видит, что подруга кидается на Нико с рвением, что заметить сложно, не сдерживаясь, кричит: — Аннета! — это девушку на мгновение с толку сбивает, но лишь усмешка кроткая губы озаряет, и Мишель знает, что должна сделать хоть что-то. А Аннета выпады всё более резкие делает, всё более четкие, что метко ранят Нико, который, — по лицу и глазам видно — устал. Перси бежит вперед, когда к нему Джейсон присоединяется, мечи оба крепко сжимают, а на лице гримаса злости, что с недоумением, — в единую картину. А затем, словно между мирами и сквозь время перемещаясь, в прорехе воздуха появляются монстры — не менее дюжины гарпий. Нападают на Перси и Джейсона, когда к ребятам присоединяется Лео и Пайпер, чтобы атаку отбить. — Призвала помощников, потому что боишься проиграть, Энио?! — кричит Лео, огонь в руках создавая, что змеем величественным охватывает конечности монстров, до углей сжигая. — Кто это? — спрашивает Аннабет, что рядом стоит, кивая на девушку, которая Нико бьет с мастерством фехтовальщика. — Моя подруга, — запинается, чтобы воздуха набрать побольше. — Школьная подруга. Я не знала, что она полукровка. Тем более, такая, — Аннабет понимающе кивает, когда со спины на девушку гарпия нападает, когтями спину исполосовав. Аннабет кричит, а Мишель нападает на монстра, рубящим ударом оставив глубокую царапину, из которой кровь цвета черного. Гарпия рычит и шипит, глаз, что в прямом смысле пламенем горят, не сводит с дочери Посейдона. Кулаком, сжав посильнее, замахивается, чтобы удар нанести. Решающий. Окончательный. Успевает отскочить в секунду последнюю, через спину перевернувшись, о мелкие камни ударив. Морщится, встает, сжимает меч, и бежит с воинственным выдохом, когда гарпия осыпается песком, только меч отсекает голову. А затем Мишель, у которой дыхание, словно второе, бежит в гущу битвы, где Перси Аннабет пытается в чувства привести, а девушка не отвечает. Где Джейсон генерируемым током из рук, в напряжении скрученных, монстров убить пытается. Где Пайпер воинственно Катоприс сжимает, Рогом Изобилия обливает гарпий липким «Dr. Pepper» с вишневым вкусом. Где Лео огнем управляет, как пиротехник истинный, поджигая землю Гранд-Каньона. Где Нико отбивается от выпадов Аннеты, у которой, кажется, неисчерпаемый запас сил. Мишель бежит к нему, разрубая гарпий, что на пути попадаются, и наровят убить. Кровь цветами по земле. Бежать сложно, когда гроза приближается, громовыми раскатами, молнии бьют в расщелины между землей, рядом совсем, и Гранд-Каньон от вспышек сотрясается. Мишель нападет на Аннету сзади, рукоятью между лопаток. Девушка пошатывается, морщась, на колени падает. — Зачем ты это делаешь, Аннета? — спрашивает Мишель, меч нацеливает на спину незащищенную. А девушка молчит, голову повесив, тяжело дышит. А вместо ответа выпад четкий, искрящийся силой, по мечу Мишель бьет, и девушка едва ли не падает наземь. Упадет — шансы победить существенно снизятся. Аннета сражается резко, с рвением, что многим полукровкам не присуще. С безумием в глаза, что в радужке зверем мечется, о потемневшие стенки ударяясь. Разбивается, чтобы снова восстать. Мишель отходит всё дальше, краем глаза замечая, что на Нико гарпии нападают, и друзья пытаются отбиться. — Страшно? — спрашивает Аннета голосом пронзительно-мерзким, когда мокрые от пота волосы в глаза лезут, с сузившимися зрачками до крохотных точек на карий радужке. — Не дождешься, — лжет, но инициативу на себя берет, и Мишель контратаковать удается. Рана кровавая остается на запястье, потом на боку, но Аннета, кажется, боли не чувствует, отбивается, пытается бой на свою сторону перевести. — Чего ты добиваешься, черт возьми?! — кричит Мишель, чувствуя, что злость ползет муравьями по внутренностям, в каждое вгрызается, до язв кровавых и зудящих, словно перцем щедро присыпают. Ложкой столовой. Между ребер щекотка, как сквозняк холодный, ползет, крючковатыми пальцами играет, как на струнах арфы. Музыку ярости и отчаяния создавая. — Моя мать достойна править Олимпом. Править этим миром. Только она, а не этот чокнутый старикашка! — сама не своя кричит Аннета, выпад крученный делает, что Мишель по ребру попадает, где футболка тут же окрашевается ядовито-красным. — Что?! — в шоке спрашивает Мишель, словно расслышав плохо. — Мать? — Да, я — дочь богини неистовой войны. — Черт, — тихо ругается Мишель. — Знаешь, когда мама захватит Олимп, я смогу её убедить, чтобы ты со своими друзьями в Тартар отправилась. Добровольно, — вновь выпад, который Мишель отбить успевает. В голове мечутся мысли, что в узлы сворачивают извилины, и, кажется, что из ушей сейчас пар повалит. — Если ты, конечно, не сдохнешь раньше времени, — заливается смехом, улыбка — оскал. — Что я тебе сделала? — Что ты сказала? Что?! Я тебя ненавижу! Ты отброс. Ничтожество. Ты недостойна. Ты слабачка, которая не может уберечь никого и ничего. Даже родителей. Ты сгниешь в Тартаре, серного яда надышавшись! Я клянусь, Мишель Вайт! — дочь Посейдона колким страхом пробивает, когда в голове на границе с раскатами громовыми, пищит на сознания задворках «Даже родителей. Родителей. Родителей…» Когда, её, словно с руками и ногами связывают, иглы в позвоночник воткнув, меч в руках вдруг пошатывается и падает, оставляя свою хозяйку совершенно беззащитной. Аннета ногой отталкивает меч подальше, животным взглядом рассматривая своего противника. На губах — знакомый оскал, как в средней школе, когда она новичков встречала «особым ритуалом». Как сейчас, когда на клочья, в пух и прах Мишель, что застыла неподвижно, разорвет. — Что ты с ними сделала?! — спустя минуту, когда смысл сказанного до девушки доходит, Мишель кричит голосом не своим, а руки зудят от ярости и страха, что спутники вечные. А желудок, — ком тугой, вязкий, омерзительный. Её клокочет, бьет в голове кровь, мысли разум осаждают — одна хуже другой. И, если месяц назад девушка бы сдалась, то сейчас, на волосок от гибели возможной, Мишель желает смерти той, что зло семье её причинила. Настоящей смерти. И совсем желания этого не стыдится.  — Я спрашиваю: что ты с ними сделала?! — кричит так, что за громом и молниями, её Нико даже слышит, что на другой стороне обрыва. — Твои родители мертвы, дорогуша, — улыбается хищно, меч из рук не выпуская, смотрит в глаза пронзительно. А у Мишель всё обрывается, как отрезают. Кажется, сердце не бьется совсем, кровь по венам не гоняет, и слезы — крупные, соленые и горькие, — текут вниз, за секунду собравшись в глазах, что бирюзовым окрашены. Трясутся руки, подгибаются ноги, и на мгновение Мишель не знает, что ей делать. Отчаянно смотрит на видневшегося вдалеке Нико, а затем на Аннету, что в глазах дочери Посейдона мигом становится тварью. Браслет в щит превращается, сверкая золотом бронзовым, с трезубцем пульсирующим, когда Мишель щитом, с яростными слезами горечи на глазах, Аннету ударяет в нос. Та пошатывается, стонет, падая спиной на землю, когда воздух из легких дочери богини вышибает. — Я тебе не верю! — Мишель наседает сверху на неё, схватив за грудки, смотрит, как кровь от носа разбитого на её руках. — Это ложь! — Нет! — кричит девушка, гундося. — Твои настоящие родители мертвы. — Что значит «настоящие»?! — Ты приемная, Мишель. Те люди, которых ты считала родителями, тебе не родные, — склабится, победой горят глаза, улыбается улыбкой безумной, словно умалишенная. — Нет… — произносит Мишель тихо, когда кожу колет от слез, что новым потоком начинают литься из глаз. Зажимает уши, наседая на Аннете, вертит головой, словно не верит, не слышит, не знает. Не хочет верить, слышать, знать. — Нет!!! — кричит, когда друзья, что с гарпиями расправились, бежат к девушке. — Нет!!! Не правда!!! Нет! — кидается на Аннету, кажется, обезумев. Нико же кажется, что его Мишель с ума сошла, — так остервенело трясет Аннету. Девушка в крови перепачкана, хмурится, злится, шипит, и перекидывает Мишель через себя с помощь свободных ног. Дочь Посейдона оказывается около водопада, и тут же вода хлыстом ударяет Аннету, опутавши змеем-языком и её ноги. Аннета меч поднимает с земли, перепрыгивая толщу воды, извертевшись в секунду последнюю, и кидается на Мишель, у которой в руке только щит. — Он странно пульсирует, — замечает Аннабет, когда Мишель отбивает атаку девушки. — Что-то не так, — говорит Нико, но вступить в бой никто не решается. Этот поединок Мишель. Ей больно, когда щит почему-то обжигает кожу, и в ушах кровь шумит нескончаемым потоком, а тугой узел, что живот скручивает, кажется, металлом покрывается и холод внутри. Аннета, изрядно устав, нападет с таким же рвением, не смотря ни на что, оттесняет Мишель. И становится слишком поздно, когда Мишель и полукровки осознают, что она стоит на самом краю, а щит, что руку обжигает до ожога кровавого, пульсирует, сотрясая землю вибрацией, и затягивает дочь Посейдона в клубы пропастной темноты.